Читать книгу - "О личной жизни забыть - Евгений Иванович Таганов"

Разглядывая художества Копылова, капитан рассказал, как недавно в Корсакове один криминальный авторитет приказал за подобный шарж раздробить рисовальщику молотком кисть правой руки. Алекса от сего анекдота едва слеза прошибла, так ему стало жаль свою правую руку.

Сахалин встретил их непрерывным четырехдневным ливнем, что не помешало вошедшим во вкус путешественникам прокатиться по всему югу острова, не забыв ни живописный краеведческий под японской крышей, ни канатную дорогу на Московскую гору, ни распадки с гигантскими травами. Здесь они вели себя уже почти цивилизованным образом, что означало за все платить обычными денежными знаками.

Теплоход, которым они поплыли во Владивосток, останавливался во всех бухтах Приморья, и это было целое пиршество скальной пейзажистики. После северных непогод здесь сияло субтропическое солнце, а от бликующего моря было больно глазам.

— А ты бы хотел построить себе дом в какой-нибудь из этих диких бухточек и поселиться здесь на веки вечные с какой-нибудь любимой женщиной, а с прочим пиплом общаться только через Интернет? — не один раз спрашивал Петр.

— После тридцати лет — может быть, — чтобы его не разочаровывать, отвечал Алекс.

— А сейчас нет?

— В отличие от вас, я еще мало наделал преступлений.

— Попроси, и я помогу тебе их наделать.

И было понятно, что уж в чем в чем, а в этом куратор точно поможет.

Владивосток поразил Алекса своим многолюдьем. После предыдущих первозданных пустынных мест к этому еще надо было привыкнуть. Особенно восхищало теплое море, в которое уже можно было не забегать на двадцать секунд, а купаться пока не надоест.

Здесь тоже все понеслось для них как в Петропавловске. Зацепин действовал как опытный туроператор: сегодня — музеи и театр, завтра — выход в море на парусной яхте, послезавтра — заповедник «Кедровая падь», послепослезавтра — посещение пещер и водопадов. Но после медведей Камчатки и бамбуков Итурупа это уже не так впечатляло.

— Неужели достаточно? — выпытывал Петр. — А впереди у нас еще Хабаровск, Байкал, красноярские Столбы.

— А разве шпионские гонорары еще не кончились? — подначивал Алекс.

И майор с изумлением обнаружил, что действительно взятых им с собой денег стало уже впритык.

— Один звонок, и мне пришлют любую сумму, — пыжился он, но никуда по зрелом размышлении звонить не стал — было слишком неловко выказывать кому-либо свою безалаберность. Поэтому решили умерить аппетиты, отказались от Находки с Восточным Портом и взяли билеты на обычный, не скоростной поезд до самой Москвы.

Глава 3

Как ни странно, этот финальный бросок, от которого трудно было ожидать чего-то особенного, превзошел все их предыдущие дорожные приключения. Зацепин намеренно выпросил в кассе два нижних места в купейном вагоне, да еще сунул зеленую двадцатку проводнику, чтобы тот к ним никого не подселял, и восемь дней пути они ехали в своем купе как короли, лишь однажды переночевав с парой других пассажиров.

В дорогу захватили пару книг, целую кучу газет и журналов и дисков для плеера, дабы было чем справиться с дорожной скукой. Да ничего из их предусмотрительности не вышло! И часа не прошло после отправления состава, как все купейные двери распахнулись и по вагону началось Великое броуновское движение. Чинные разговоры в коридоре быстро сменились купейным гостеванием, где на столики были извлечены икорно-коньячные припасы, и пошло-поехало. Удивительно, но никто совершенно не стремился напиться — у всех преобладало простое дорожное любопытство друг к другу и желание самому выглядеть максимально прилично. И скоро уже весь вагон превратился в одну большую тусовку, где звучали потрясающие исповеди и откровенное хвастливое вранье, политические споры и зэковские страшилки, анекдоты на любой вкус и стремление к полезным деловым связям. А уже на вторые сутки стали возникать самые настоящие дорожные романы.

Не устояли против сего поветрия и наши майор со студентом. Петра почти сразу накрепко облюбовала попутчица до Екатеринбурга, а Алекса сердечные страсти нашли только на третий день, зато уж до самой Москвы. В соседнем вагоне обнаружилось целое купе московских медичек-старшекурсниц, которым весьма досаждали дембеля и рыбаки из плацкартных вагонов.

— Вот кто будет нашим рыцарем-защитником, — указала на Копылова старшая из медичек — рыжеволосая Клава. — Будешь или нет?

— Запросто, — легкомысленно согласился Алекс и немедленно был втащен в девичье купе, из которого ему в течение трех последующих суток разрешалось выбираться лишь в туалет.

— Ты как тут? — спросил майор, с трудом отыскав Алекса среди ночи в чужом вагоне.

— Ему очень хорошо! — хором заверили его четыре радостных девичьих голоса.

— А Боливар выдержит четверых?

— Боливар выдержит! — захохотали в ответ раздухарившиеся девицы.

— Каждых три часа буду приходить и проверять.

— Да хоть каждые четыре часа! — И новый взрыв восторга.

Поначалу в их веселом купе все было чинно-законно, но ободранные о челюсти непрошеных гостей кулаки и три бутылки ликера под конфетку сделали свое дело, и Алекс, как переходящий кубок, стал перемещаться с койки на койку. От его гусарских услуг отказалась только самая старшая, Клава, сказав:

— Мне любовь нужна со всеми удобствами. Я его в Москве к себе насовсем заберу.

Функции защитника Копылову тоже пришлось выполнять не раз и не два, пока капли крови на внешней стороне двери их купе не стали сигнализировать бродячим львам из плацкартных угодий, что тамошний владелец прайда слишком силен и львиц никому не уступит. После третьих подобным образом проведенных суток уже и совсем казалось, что ничего более нормального, чем такое совместное купейное путешествие, и быть не может.

Особое веселье пошло, когда стали кончаться деньги. Сначала у Петра, потом и у его подопечного. Пришлось срочно продавать тут же, в поезде, двое часов и мобильник майора. Последний же день горе-кавалеров кормили уже сами медички, самоотверженности их не было предела.

И все это происходило под непрерывный стук колес. За неделю пути Копылов не меньше трех раз услышал апокрифическую легенду о японском дипломате, который поехал в 1904 году по Транссибу в Петербург объявлять России войну и по дороге сошел с ума от ужаса перед тем, с каким монстром собирается воевать его страна. Некое подобное сумасшествие испытал за семь дней и Алекс. Ведь невозможно все внимание уделять только женщинам, и, глядя в окно на эти бесконечные тысячи и тысячи километров, он тоже проникся ощущением всей этой необъятной географической беспредельности. Какой Сталин? Какой, к черту, Гитлер? Или шалун Горбачев? Какая там Америка? Разве может кто-нибудь из них хоть чуть-чуть поколебать эту земную толщу, нанести ей малейший вред? Так вот что имела в виду мама, когда говорила, что учи русский — и шестая