Читать книгу - "Желтый уровень опасности - Брит Бильдёэн"

крошечный кусочек лососины разбухает, стоит ему оказаться у нее во рту. После пары укусов крекер рассасывается, но жирная рыба заполняет весь рот целиком, в нос шибает запахом копченого. Остается одно: попробовать языком собрать прожеванное в комок и заглотить. Она глотает, с трудом проталкивая комок в горло, но на глазах у нее выступают слезы. Сквозь эти слезы она видит испуганное лицо Яна Инге и поднимает руку, показать, что ничего не случилось.

– Не в то горло попало? – спрашивает он, протягивая ей свою салфетку.

Кивнув, она прикрывается салфеткой и чихает пару раз, потом вытирает слезы под глазами.

– Выпей воды, – говорит мать.

Знакомая интонация. Мягкая, но настойчивая. Анетте вдруг снова семь лет, и ей велено не стучать ногами по стулу. Она и раньше считала, и сейчас думает, что быть единственным ребенком в семье – радость сомнительная. Когда мать вынашивала близнецов, родители боялись, что Анетте станет ревновать. Ведь не шутка обзавестись братом и сестрой, когда тебе почти десять лет. Но для Анетте это значило выскользнуть из тисков внимания, заботы, ожиданий. Во всяком случае, ей это запомнилось так. Она еще раз промокает глаза и проверяет, не осталось ли на салфетке следов косметики.

Где моя тушь? Последние слова писательницы Джин Рис. И как раз эта фраза засела в голове Анетте на встрече книжного клуба перед этими выходными. Книгу “Антуанетта”[5], которую они собирались обсудить, оказалось непросто раскусить. Но библиотекарь рассказала, что писательница долгие годы возвращалась к написанию этого романа и сумела завершить его только к концу жизни, когда ее книги неожиданно оказались востребованными. Писательница к тому времени была несчастной, спившейся, злоупотреблявшей косметикой женщиной. Ее портрет служил тому иллюстрацией. И наверняка она была в такой же ярости, как та женщина, что подожгла Торнфилд-Холл. Так вот, перед самой смертью Рис спросила, где же ее тушь.

Анетте отпивает большой глоток шампанского. Она теперь предвкушает эти посиделки в библиотеке. Постепенно у них сложилась постоянная компания женщин, которые вяжут и обсуждают книги, которые они никогда бы не прочитали, если бы им их не предложил библиотекарь.

Открывается дверь, входит Уле, волоча тележку. Бедняга. Была бы здесь его жена, все шло бы куда легче. Тогда бы и Дорте, наверное, держала себя в руках. Анетте неловко слышать, как сестра помогает накладывать еду на тарелки и воркует при этом наигранно детским голоском. Анетте и раньше замечала у женщин сильно моложе себя, что они и взрослыми продолжают разговаривать нежными и тоненькими девчачьими голосками. Просто невыносимо очутиться рядом с компанией молодых женщин в автобусе или в кафе. Уши режет, как от визга ножовки.

Вот и Дорте сейчас:

– Подожди-подожди, я помогу. Вот смотри, папуля. А вот и тебе, мамочка. Красотища, правда?

Блюдо подносят и Анетте. Да, все выглядит очень нарядно. Пожалуй, маленькие тоненькие блинчики она сумеет проглотить. Какое-то у них есть название. К ним подано грузинское натуральное вино, белое. Дорте встала поближе к Уле, собралась просветить их в этом отношении. Особенность этого вина состоит в том, что его выдерживают под землей в глиняных кувшинах. Уж конечно, без вина с особенностями было никак не обойтись. Анетте косится на Яна Инге, смотрит, сумеет ли он удержаться от шуточек. Но он, похоже, и не слушает. Ей видна только половина его лица, потому что он отвернулся от стола. Наверняка ему бы хотелось улечься на пол рядом с Лабаном. А может, это ей самой хочется прижаться к теплому, дышащему собачьему телу, лежать себе там и слушать, как то тише, то громче звучат голоса.

Дорте все еще распространяется о вине, и Уле потихоньку удаляется, предоставив ей разливать вино по бокалам. А бокалы опорожнены только у самой Дорте и у отца, вот Дорте в первую очередь туда и подливает.

– Ян Инге? – спрашивает она.

Выпрямившись, тот быстро вливает в себя остатки вина. Вино, которым его потчуют сейчас, какое-то мутноватое. Когда Анетте была в Осло последний раз и случайно зашла в бар, где подают натуральное вино, то узнала, что так и должно быть. Попробовать что-то новое всегда интересно, но ей трудно понять, зачем пить нефильтрованное вино, когда можно угоститься свежим и прозрачным, без привкуса соломы, камней и, в некоторых случаях, уличной уборной. Думается, большинство сотрапезников разделяют ее мнение, но Дорте, разумеется, до этого дела нет. Если ей что втемяшилось, ее не остановить, так было всегда.

Но почему Анетте постоянно раздражается из-за сестры? Это что, проявление пресловутого “женщина женщине враг”?

Может, дело в зависти? Но Анетте не вполне понимает, чему она могла бы завидовать. Конечно, Дорте моложе ее на десять лет, стройнее, красивее. Но Анетте не поменялась бы с ней ни работой, ни гражданским статусом.

– Ой, смотрите! – восклицает мать, глядя в окно.

– Что там такое?

– Луну видно!

И правда, за тонкой пеленой тумана просвечивает круглый, но довольно бледный диск луны. Ян Инге раздвигает кружевные занавески до конца, чтобы всем было видно. Еще и несколько звездочек поблескивает.

– Почти совсем прояснилось, – говорит он. – Ну что, на сей раз непогода миновала.

– Просто невероятно, раз – и все по-другому, – говорит Дорте.

– Тогда завтра, может быть, выберемся отсюда? – с надеждой вопрошает мать.

Анетте видит, что все уже доедают закуски. Пусть иногда и работа, и муж сильно напрягают, но, положа руку на сердце, ничего другого она для себя не желает. А уж не иметь детей, ну нет, даже мысль об этом невыносима. Для сестры этот поезд ушел, пожалуй. Так что дело не в зависти. Но если быть откровенной перед самой собой, и Анетте считает, что она себе не врет, то в распирающем ее раздражении присутствует толика морального осуждения. Мать такая же, она то клюет младшую дочь, то горячо переживает за нее. У Анетте нет желания быть такой, как мать.

Анетте быстро опустошает два бокала и протягивает руку за добавкой:

– А мне можно?

Подлив ей вина, Дорте похлопывает Анетте по плечу, и она сразу чувствует укол совести за свои мелочные мысли. Принюхивается к содержимому бокала. Вино не отдает ни уборной, ни псиной.

– Очень вкусно, – говорит мать, подбирая вилкой последние икринки. – А ты, ты вообще хоть чего-нибудь поела?

Воцаряется тишина, все смотрят на Анетте и блинчики, которые громоздятся перед ней, словно башня.

– Я съела один, – говорит она, бледно улыбаясь. – Вкусный.

– Ну еще один, – говорит Ян Инге.

И Анетте послушно съедает еще блинчик.

Разговор за столом продолжается, один только Ян Инге присматривается к жене. К счастью, он