Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер"

обнаружила, что говорю уже всякие бессвязные глупости, лишь бы только не дать тишине взять верх:

— Ковры выбирал Джейк, он любит белый с кремовым. Он хороший! Ты скоро с ним познакомишься поближе, просто я подумала, что сначала тебе будет спокойнее здесь осмотреться. Но Джейк скоро вернётся! У него сейчас дела, а потом он ещё зайдёт купить нам продуктов. Так что не переживай, у нас тут скоро всё будет забито под завязку, у тебя будет всё что пожелаешь, как в лучших домах!

— Что будет, если в этом доме кто-нибудь что-нибудь прольёт?! — Роб саркастически приподнял бровь, блуждая глазами по роскошным кремовым покрывалам, укрывавшим диваны. Я решила пропустить его слова мимо ушей.

— А вот моя картина. Джейк решил, что она будет хорошо смотреться на стене. — Я жестом показала на большое полотно в абстрактном стиле, укреплённом на стене коридора. Написала я её вскоре после наводнения, выплеснув всю свою боль на холст, где красные вихри переходили в синие, однако Джейк настоял на том, чтобы выставить её на обозрение. Он объявил, что в жизни не видел более потрясающего произведения, и я не могла устоять перед его восхищённой улыбкой и со временем, глядя на картину, я стала видеть эту улыбку, а не красную куртку Эйдена в синей воде. Теперь, когда Эйден вернулся, я, возможно, рассмотрю в этом цветном водовороте что-нибудь ещё.

— Красиво, Эм! — прокомментировал Роб.

Я никогда не показывала ему эту картину, храня её чисто для себя. Первым человеком, увидевшим её, был Джейк — это случилось после того, как однажды он обнаружил меня с вымазанными красным руками и ножом, зажатым в одной из них, и опустился на пол рядом с кучей разодранных в клочья холстов.

— Ладно, а вот здесь у нас слева — нижняя уборная, — продолжила я, отвернувшись от Роба, чтобы скрыть красные пятна, которые пошли у меня по щекам.

— «Нижняя уборная»? Боже, сколько пафоса!

Я посмотрела на Роба, закатив глаза. Нет, у его родителей тоже был очень милый дом, но сам он был эдаким «снобом наоборот». Когда мы были подростками, это было прикольно, мне нравились эти его бунтарские проявления и то, как он пытался противостоять воспитанию в духе благообразного среднего класса, но теперь всё это выглядело каким-то неуместным юношеским максимализмом.

— Да не, ты не подумай, в принципе всё нормально, — поспешно добавил Роб, почувствовав моё раздражение.

— А наверху, на втором этаже — твоя комната и наша с Джейком спальня. Там тоже есть и ванная, и туалет. — Я уже поднялась по лестнице на пару ступенек и тут оглянулась и увидела, что Эйден замер на месте. — Всё в порядке, не торопись!

Я переглянулась с Робом. К чаю, который заварила мне Дениз, присоединился у меня в животе тяжкий груз тревоги: я ведь до сих пор и не думала об этом. Я видела, как неловко ходит Эйден, и понимала, что в течение десяти лет, проведённых в плену, у него не было особой возможности активно двигаться, но я совершенно упустила из виду, что он, вероятно, и по лестнице долгие годы не ходил. В такие моменты я в полной мере осознавала, каковы травматические последствия пребывания Эйдена в заложниках. Вот оно, наглядное свидетельство того, через что ему довелось пройти, что ему пришлось пережить. Вот это самое — ему трудно даже просто подняться по лестнице. Любой шестнадцатилетний пацан взлетел бы вверх за две секунды, перепрыгивая через ступеньку — я это сама регулярно наблюдала в школе, где дети постоянно носятся вверх-вниз по лестнице и отвечают дежурным «Извините, мисс!», когда, как обычно, пытаешься сделать им внушение на сей счёт.

Эйден по-прежнему стоял у лестницы, гипнотизируя взглядом нижнюю ступеньку. Я спустилась к нему и нерешительно взяла его руку в свою.

— Ну давай, тихонечко, по шажочку! — Мягко, но решительно я уговорила его преодолеть первые несколько ступенек. Кожа у него на лбу, на котором проступили капельки пота, вся сморщилась от напряжения, но уже после первых нескольких шагов он приноровился, дело пошло лучше, и я отпустила его руку.

Роб ждал нас наверху со сложенными на груди руками и губами, сжатыми в тонкую тугую линию. Я знала, о чём он думал. Он думал о том, что следует сделать с человеком, похитившим нашего сына.

— Сюда, Эйден. — Меня уже начинало тошнить от звука собственного голоса, потому что из-под лака весёлых и жизнерадостных интонаций со всей очевидностью проступали трещины моего беспокойства. На самом деле я говорила как слабый, больной человек, который готов был в любой момент разрыдаться, но изо всех сил сдерживался. В какой-то степени я даже хотела, чтобы Эйден остался в больнице, и мне не пришлось бы видеть застывшее выражение его лица: здесь, дома, от него становилось ещё печальнее. В больнице и так полно грустных, тусклых лиц, но дома-то все должны быть счастливы. Вынося за скобки случающиеся порой конфликты и разногласия, дом должен полниться улыбками на лицах и смехом, а не жутковатым молчанием пострадавших душ. — Вот твоя комната. Надеюсь, она тебе понравится. Смотри, я разложила по ящикам кое-какую одежду, кое-что повесила в шкаф, вот тут джинсы, а здесь нижнее бельё. Полотенца в шкафчике в коридоре. И… наверно, это глупо, но… вот Ореховый Дракон. — Я вытащила дракона из его укрытия и торжественно показала Эйдену, будто какую-то драгоценную старую вещицу. Эйден смотрел, но никак не реагировал.

— Да ладно, приятель, неужто ты забыл Орехового Дракона?! — удивился Роб. — Ты же всегда с ним спал!

— Папа иногда звал его Дракошей, а дедушка… — Я осеклась, вспомнив, что до сих пор не сказала Эйдену о смерти бабушки и дедушки.

Не успела я продолжить свою мысль, как Эйден вдруг сделал шаг вперёд и быстрым движением выхватил дракона у меня из рук — на фоне его обычной малоподвижности это движение показалось молниеносным. Он уставился на дракона, и у меня перехватило дыхание: неужели настал тот момент, когда он нарушит своё долгое молчание? Я наблюдала, как он вертит дракона в руках, сгорая от нетерпения в ожидании хоть какой-то реакции… абсолютно любой. Любого звука в ответ было бы достаточно — крика, невнятного стона, одного слова, одной буквы. Чего угодно, что дало бы мне знать, что мой Эйден всё ещё на этом свете, жив-здоров и скоро сможет рассказать мамочке обо всех тех плохих вещах, что с ним приключились.

Но он поднял голову и посмотрел на меня с таким же, как и прежде, пустым выражением на лице. Ничто не