Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс"

карман куртки, она обнаружила там кожаные перчатки — тонюсенькие, словно второй слой кожи, они вполне укрывали теплом от кусачей вечерней прохлады, а толщины их хватало, чтобы избежать неожиданных видений.

Какой-то национальный праздник совпал с хоккейным матчем, а потому тротуары заполонила самая разношерстная публика: болельщики, втиснутые в форму любимых цветов, танцоры в пестрых народных костюмах, плавно скользившие в толпе. Когда Бернадетт проходила мимо кафе, откуда пахнуло мясом на угольках, желудок недовольно заурчал. Мясной дух завлекал, но с едой придется подождать. Она шла на выполнение задания, и тут лучше всего действовать на голодный желудок: одному Богу известно, что доведется на этот раз увидеть.

Бернадетт, шагая под уличными светильниками в виде старинных фонарей, украшенных свисающими цветочными корзинками, по замысловато переплетенным улочкам центра, миновала конторское здание и банкомат для обналички чеков. Впрочем, больше внимания она обращала на людей, а не на виды. Вероятно, в Ордуэй-центре исполнительского творчества шло какое-то театральное представление или концерт, потому что к хоккейной форме и саронгам добавились вечерние костюмы и платья. Бернадетт на ходу сунула правую руку в карман кожанки, нащупывая вещдоки, и облегченно вздохнула, обнаружив, что все на месте.

Солнце уже почти совсем скрылось, когда она оказалась возле католической церкви. Быстро идя по ступеням, она бормотала, обращаясь к массивным двойным дверям: «Умоляю, только не будьте закрыты». Взявшись за одну из ручек-шариков, она ее повернула и толкнула — деревянная плита со скрипом отворилась. Изнутри исходило тепло и золотистое сияние. Закрыв за собой дверь, Бернадетт пошла дальше. Разглядев купель у задней стены, она подошла и потянулась рукой к святой воде. Вспомнив про перчатки, стянула их, запихнула в кожанку, омочила пальцы правой руки, перекрестилась и вдохнула умиротворяющий запах ладана и горящих свечей. За минувшие годы она испробовала разные места для своих видений — от собственной спальни до поездок за город в поле. Лучше всего получалось, похоже, в церквях. Их толстые стены, высокие купола, затененные ниши, фигуры святых располагали к созерцанию и раздумью.

Впереди, поближе к алтарю, Бернадетт увидела двух пожилых женщин: молчаливые, с печальными лицами, они выполняли привычную работу, наводили порядок. Одна убирала горшки с цветами, пока другая водила взад-вперед щеткой по ковру. В почти пустой церкви поскрипывание валиков на щетке отдавалось громким эхо. Шаркая ногами, по центральному проходу храма прошла старушка в ветровке, надетой на домашний халат. На спине ветровки красовалось название какого-то бара: «Таверна «Пузан». Пусть хорошие времена идут, качаясь». Леди из таверны подошла к высокой подставке справа от алтаря, зажгла две свечки и присела на скамью в переднем ряду. Бернадетт заметила, что на голове у женщины кружевная косыночка. Она вспомнила, как мать заставляла их с сестрой покрывать голову шарфами, крепко затягивая шелк в узел под подбородком. Бернадетт поднесла руку к горлу — горло сжималось всякий раз, как только она переступала порог храма.

Она расстегнула молнию на кожанке и прошла к боковому проходу. Услышав храп, она увидела старика в истертой до лохмотьев шинели и бейсболке, неуклюже сгорбившегося в заднем ряду. От него несло мочой и спиртным. Запах перегара вызвал еще одно детское воспоминание — пьянство отца. После смерти Мадди лучше не стало. Жуткие кадры домашнего кино закрутились у нее в голове: отец за кухонном столом с полной бутылкой виски, а по радио очередной Джонни Кэш[591] заунывно тянет какой-то похоронный напев; мать сидит в одиночестве в гостиной, смотрит телевизор, плачет и вяжет. «Не надо сейчас думать об этом», — уговаривала себя Бернадетт. Ей необходимо было освободить голову от собственной кутерьмы, чтобы дать дорогу чьей-то еще.

Она прошлась по рядам, сокращая путь, пока не оказалась на другой стороне церкви. Здесь она опустилась на колени, положив руки перед собой на спинку передней скамьи, и сложила их, переплетя пальцы. Закрыв глаза, прошептала молитву из пяти слов, которую уже привыкла произносить перед тем, как отправиться на поиск истины через глаза убийцы: «Боже, помоги мне видеть ясно».

Глава 8

Было время, когда Анна Фонтейн верила, что молчание — золото.

Когда их дочь сбежала из дому, муж вызвал полицию и громко орал, предсказывая худшее. Анна сидела в кресле-качалке на веранде и не произнесла ни слова, пока дочь не вернулась.

После того как их дочь задержали с рюкзаком, битком набитым пилюлями и травкой, да к тому же еще и с пистолетом, Джерри на чем свет стоял клял школу, полицию, а заодно и службу социальной защиты. Анна, свернувшись в клубочек на кровати, повторяла про себя молитвы и перебирала четки.

Целый час, который их дочь провела у судьи Стерлинга Арчера, Джерри заламывал руки в коридоре и в голос выражал надежду на милость системы наказания несовершеннолетних. Жена его молча сидела на стуле, бессловесно терзаясь и дивясь тому, что ее девочка так долго задерживается у этого противного толстяка судьи.

Месяцы спустя Джерри метался как угорелый, что-то бормоча, ожидая появления присяжных на процессе Арчера, обвиненного в совращении малолетних. Анна же будто приросла к скамье в зале суда, не говоря ничего. Когда огласили приговор, она не могла заставить себя выговорить ни слова в ответ на расспросы журналистов, предоставив мужу и другим семьям разносить в пух и прах оправдательное решение суда.

И только когда дочь их умерла, на Анну сошло прозрение: молчание не золото, оно — говно.

Один человек — пламенный, неистовый, нравственный мужчина — помог Анне обрести голос в защиту самой себя и справедливости для своей дочери. Теперь она раздумывала, не продалась ли она дьяволу, заговорив. Надо будет задать этот вопрос — и массу других, — когда он придет. Она будет говорить и сыпать вопросами, пока дыхание не оставит ее. Молчание перестало быть ей другом.

Она постаралась изобразить приветственный кивок, как только он приоткрыл дверь и просунул голову в палату.

— Анна?

Она с трудом разлепила веки.

— Ты пришел.

— Я же говорил тебе, что приду. — Он скользнул в палату, закрыл за собой дверь и встал рядом с кроватью.

Анна чувствовала, как у нее вновь смыкаются веки. Сквозь щелочки она видела, как он протянул к ней руку и потом подобрал пальцы. Подумала: «Мой герой и мой трусишка. Ты убиваешь, но боишься коснуться умирающей».

— Анна?

На этот раз глаза ее раскрылись пошире.

— Сплошной дурман. Накачали своими лекарствами.

— Хочешь, я приподниму кровать? — спросил он.

— Нет, — отказалась она.

Он кивнул на поручни кровати:

— Разве они не должны быть подняты? Давай я