Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс"

он прекрасно держался на суде и его речь произвела более сильное впечатление, чем речь адвоката, судья все же вынес довольно строгий приговор. Юстиция не знает снисхождения, когда речь идет о больших деньгах. В обосновании приговора говорилось, что обвиняемый — закоренелый мошенник, не склонный к раскаянию. Эти слова довольно точно характеризовали моего отца, однако судья упустил главное: Вондрашек считал себя Господом Богом и потому полагал, что обладает полной свободой действий.

Во время судебного разбирательства я воспользовалась своим правом отказаться от дачи свидетельских показаний. Но Клара решила выступить в суде как свидетель защиты, и это явилось настоящей катастрофой. Марксистская диалектика не могла опровергнуть выдвинутого против отца обвинения. Клара очень увлеченно играла роль ярой защитницы угнетенных и не заметила, как прокурор своими вопросами направил ее речь в нужное ему русло. Не в пользу обвиняемого было и то, что он время от времени весело улыбался, как будто находил все происходящее забавным.

Одетый в темно-синий костюм, отец выглядел на скамье подсудимых очень элегантно. «Он прекрасно справляется со своей ролью», — думала я, подбадривая его улыбкой. Вондрашек сохранял достоинство, несмотря на то что его действия и мотивы во всеуслышание порицались и осуждались. Однако во время судебных слушаний не было сказано о главном: о безграничной вере отца, что может случиться чудо и деньги волшебным образом действительно приумножатся. В тот момент, когда он стоял перед судом, я испытывала к нему искреннюю любовь. И мне кажется, отец впервые в жизни оценил нашу с Кларой преданность ему. Когда после вынесения приговора его под конвоем выводили из зала суда, он успел обнять меня и шепнуть на ухо:

— Что бы ты ни сделала, Фелиция, никогда не попадайся.

Клара Вондрашек нашла себе место кассирши в театре. Раз в неделю она посещала отца в тюрьме, приносила ему сигары и хорошие продукты из дорогого магазина. Она рассказывала мне по телефону, что Вондрашек организовал в тюрьме тотализатор и что дела у него идут хорошо, потому что он умеет приспосабливаться к обстоятельствам. Однако мне ситуация не казалась столь оптимистичной. Я тоже ходила к отцу на свидания, правда, нерегулярно. И я видела, что он стареет на глазах и как будто становится ниже ростом. Мы никогда не говорили с ним о смерти, тщательно выбирая темы для бесед. Я была рада, что он женился на Кларе, а он не возражал против моего переезда в Мюнхен, на виллу доктора Геральда Фрайзера.

Отец полагал, что строительные подряды являются доходным делом. Я рассказала ему о том, что хожу на курсы английского и французского языков, интересуюсь искусством и антиквариатом и что живется мне весело и беззаботно.

— Потребление лишает человека души, — заметил отец, и мы оба рассмеялись.

Геральд Фрайзер был тем человеком, в которого я, как и в Генриха, влюбилась из благодарности. Однако эта, вторая в моей жизни, влюбленность была страстнее и безрассуднее первой. Я познакомилась с Геральдом еще до ареста отца. Я впустила его в свое сердце сразу же, как только увидела. Это случилось в тот день, когда Клара ушла на почту, а отец снова заперся в своем кабинете. В дверь дома настойчиво позвонили, и я вынуждена была открыть ее. На пороге стоял Геральд Фрайзер. Что очаровало меня в нем? Улыбка или блестевшие в лучах солнца рыжие волосы? Или, может быть, веснушки на красивом, правильной формы, носу?

Любовь вспыхивает беспричинно. Невозможно найти объяснение этому возвышенному идиотизму. Я знала, кто стоит на пороге нашего дома. Клара предупредила меня, что должен приехать наш враг — Геральд Фрайзер. Он явился, чтобы взыскать с отца деньги, принадлежащие его бывшей жене, которая, должно быть, все еще что-то значила для него.

— Отца нет дома.

Он понял, что я лгу, и прошел за мной в вестибюль.

— Ничего, я подожду, — сказал он.

Геральд был крупным мужчиной с ярко-рыжей шевелюрой. Сияющая улыбка не сходила с его лица. Клара назвала его акулой капитализма, она вообще постоянно ошибалась в своих суждениях о людях. Я искренне надеялась, что она задержится на почте. Настенные часы слишком громко тикали. Ковер под нашими ногами был пыльным, и я стыдилась этого.

— Прекрасный дом, — произнес Геральд Фрайзер. — Он вам очень подходит.

Что бы он ни сказал, я все равно пригласила бы его на террасу, предложила бы ему что-нибудь выпить и заставила бы его переночевать у нас. Стоял один из тех солнечных дней, когда Гамбург превращается в настоящую Венецию. Геральд сидел в кресле отца, пил джин-тоник и смотрел на Меня. Любовь требует от человека откровенности.

— Думаю, вы вряд ли получите назад свои триста тысяч марок, — промолвила я. — Мы сейчас находимся в стесненных обстоятельствах.

— Я это понимаю.

— Правда?

— Да. Кроме того, моя бывшая жена — настоящая гиена, у нее слишком много денег и слишком мало ума.

Его слова обрадовали меня.

— Клара говорит, что вы хотите подать в суд на отца.

— Нет. Я не собираюсь заявлять на него. Если он банкрот, от этого будет мало толку. Клара — это та женщина, с которой я разговаривал по телефону?

— Да. Она служит у отца секретарем. Впрочем, не только. Собственно говоря, она выполняет всю работу по дому. Клара очень старательна.

— Мне тоже так показалось. Но почему она все время упоминает Маркса? Какое отношение он имеет к нашему делу?

Мы рассмеялись. Наш дуэт звучал очень слаженно. Это была симфония счастья, истерический хохот двух сумасшедших. А потом я рассказала ему о Кларе. И о себе. Конечно, я рассказывала только то, что обычно говорят, стараясь любой ценой понравиться собеседнику. При этом мне пришлось немного приврать. Об отце я тогда не обмолвилась ни словом. Эту тему мы обсудили позже, когда поехали на побережье. Там мы пили коктейли в уютных кафе, прогуливались по взморью, танцевали в ресторане «Пони». Снова пили. И наслаждались жизнью, понимая, что нам никогда не будет так хорошо, как сейчас. Ожидание никогда не будет столь напряженным, любопытство — столь безмерным, а страсть — более захватывающей.

Геральд Фрайзер, тридцатишестилетний разведенный мужчина, любил Фелицию Вондрашек. Так, во всяком случае, он говорил, и я верила ему, а он — мне. Два дня мы провели на Зюльте, куда отправились на его машине прямо из нашего дома еще до возвращения Клары с почты. Уходя, я оставила ей записку, в которой сообщила, что дело доктора Фрайзера улажено и она может больше не беспокоиться по этому поводу. Геральд смеялся, читая, что я накарябала. Тем не менее