Читать книгу - "Искатель, 2012 №1 - Татьяна Косова"

что Федька Полуяров человек состоятельный, вернее, отец его, но что настолько — не предполагал. Роскошь, одно слово. Доступная взорам.

Сейчас же «Золушка» являла собой жалкое зрелище, впервые всецело оправдывая свое имя. Яхта застыла в самом невероятном положении: корма вздернута, корпус под наклоном градусов тридцать... А вот мачта уцелела, хотя стоячий такелаж в беспорядке. Хорошо немцы лодки делают, с запасом.

Тут накатила волна — покрупнее тех, что прежде облизывали берег. Волна ударилась о торчащие из воды скалы, подняв фонтаны брызг, а потом врезалась в борт яхты. «Золушка» вздрогнула и наклонилась еще больше — вперед, и накренилась — вбок. Гик[1], до того едва лишь касавшийся воды, погрузился в нее.

Яхта лежала на камнях, точнее, на каменной платформе шириной метров двадцать. Справа и слева, судя по цвету воды, было глубоко. Но говорить о том, что «Золушке» не повезло, я бы не стал. Ее бы все равно разбило — не о платформу, так о берег, тут валунов достаточно, не помилуют.

Но что случилось, то случилось. Ночью шальная волна подняла яхту над иззубренным краем платформы, а потом со всей дури швырнула вниз.

Этот удар я помню.

Видно толком ничего не было, сплошь серая муть из ночной черноты и хлопьев пены, которую ветер срывал с гребней волн. Глаза мне были не помощники, зато о происходящем докладывал желудок. Сначала, сжавшись и заёкав, он проинформировал: вот, поднимаемся, сейчас взлетим. Потом, шмыгнув куда-то в район крестца, дал знать, что через миг — кратчайший й решающий — нас так приложит, что никому мало не покажется. Как раз наоборот: покажется много и всем.

Так и произошло. Грохот, треск, крики.

Громче всех кричал Федька.

Джон продолжал командовать, наивно полагая, что экипаж дружно кинется исполнять его приказ по демонтажу контейнера со спасательным плотом. Ага, как же.

Яхту тащило по камням. Шансов у нее не было. А у нас были. Берег — вот он, рядышком. Доплыть бы только. Или вброд добрести.

Над моей головой пронесся гик. Не останься я в кокпите[2], будь на палубе, куда призывал нас Джон, гик мог запросто размозжить мне затылок. Хотя, должен заметить, лобные доли у меня не крепче.

В общем — пронесло. Помилуйте, ничего неприличного, хотя и по-неприличному могло быть. Запросто.

А другие как? С ними что?

Джон был у штурвала и даже пытался рулить.

Чистый пытался помочь ему в этом бессмысленном деле.

Федор кричал. За мгновение до «девятого вала» он выбрался на палубу и пополз на бак. Может, якорь хотел бросить? Глупость несусветная, но с него станется.

Что касается Милы и Пети Козлова, они оставались в каюте. Туда они ретировались несколько часов назад, хотя Джон заверял их, что в кокпите и безопаснее, и не так страшно.

В этот момент огромная новая волна накрыла яхту. За ней еще одна, и еще. Сколько продолжалось избиение «Золушки», сказать не возьмусь. Может, десять минут, может, час, а может, и два. Все смешалось, как в доме Облонских. А потом обломилось, как в доме Смешанских: волны вдруг перестали терзать «Золушку», бросив ее на камнях с задранной кормой и спутанным такелажем.

— Сели! — прохрипел Джон. — На берег надо выбираться. Федор, ты живой?

Ответом на зов Джона был срывающийся голос Полуярова:

— Живой.

— Давай сюда.

— Не могу, я запутался.

— О, Господи!

Помянув Всевышнего, Джон следом помянул нечистого. Никакой принципиальности.

Повернулся ко мне:

— Андрей, ты в каюту, а я за Федором.

Я скатился по трапу и чуть не упал, споткнувшись о Петьку. Тот лежал на полу каюты, и глаза у него были выпученные, словно Козлов страдал базедовой болезнью, в чем раньше замечен не был. Петьку долго и обильно тошнило, но ему было не до того, чтобы выбраться из лужи. Паршиво ему было.

Я переступил через Козлова и направился в носовую каюту.

Мила лежала на койке. И ладно бы держалась за бортик или скобу в изголовье, которой немецкие конструкторы предлагали пользоваться при качке. Нет, она просто лежала, и если бы не уродливый комбинезон-непромоканец вкупе со спасжилетом, можно было бы подумать, что вот, прилег человек покемарить, а тут ходят всякие, спать мешают.

— Мы на камни вылетели, — сообщил «всякий», то бишь я. — Но берег рядом. Пошли. Помогу.

— Ты ему помоги, — Мила повела подбородком в сторону кормы, где у трапа крючился Козлов. — А я сама. За вами.

Добравшись до Петьки, я пнул его пониже спины — обидно, но совсем не больно.

— Эй ты, кладоискатель хренов, вставай!

Петька заворочался и стал подниматься. Двигался он даже хуже, чем соображал. Но в итоге все для него кончилось благополучно. А что до синяков на ребрах, так это спишем на последствия шторма — одни из. Да, не сдержался, каюсь. Но ведь заслужил, тошнота! Если бы не его рассказы о пиратском золоте, мы бы у этих берегов не оказались, а шли бы себе к Марокко под штормовыми парусами и в ус не дули.

— Шевели сучками! — прикрикнул я, первым выбравшись в кокпит.

Петьку расклинило в проходе, он что-то мычал, и тогда я ухватился за плечевой ремень жилета и выволок Козлова из каюты.

Потом позвал:

— Мила!

И все. Больше ничего не помню. Очнулся я на берегу. Тогда же меня вывернуло раз, другой, и я снова отключился — теперь уже надолго, до утра.

— Как я здесь очутился? — спросил я Шелестову. — Кто меня вынес?

— А с чего ты взял, что тебя кто-то нес?

— Между прочим, я живой и на берегу.

— Когда я выбралась из каюты, ни в кокпите, ни на палубе никого не было. Я прыгнула в воду. Там было по пояс. Пошла к берегу. У самой кромки наткнулась на тебя. Вытащила.

— Спасибо.

— Я думала, ты — труп, а ты продышался.

— Тем более спасибо.

— Принято, — сказала Мила без улыбки. Я даже обернулся, чтобы убедиться: так и есть, серьезна, как на похоронах. Ох и не нравятся мне дамочки с рояльными струнами вместо нервов. Мне бы чего попроще, попонятнее.

— Значит, никого больше не видела? — еще раз уточнил я.

— Никого.

— А следы?

— Здесь камни.

Ах, ну да, мог бы и сам сообразить. Камни, по следам не пройдешь, а без следов — только пр запаху. Но талантливой псины Мухтара мы не имеем.

«Стоп, — одернул я себя. — Ты чего пургу несешь, уродец? Мухтары какие-то, девы с железными нервами. Тебе что, делать нечего?»

— Пойду пройдусь, — сказал я. И поразился, как дико прозвучали мои слова. Слишком