Читать книгу - "Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов"

я, — зашептала она, опережая его вопрос. Голос ее дрожал и срывался. — Я не убивала его… А бумагу мне подсунули. Я нашла ее месяц назад… у себя на полу… Еще до… до того, как его…

Она не закончила, но это и не требовалось.

— Вы нашли это постановление еще до смерти Зубкова, — в голосе Никитина не было ни удивления, ни осуждения, лишь холодная, спокойная констатация. — Но никому не сказали.

— Я боялась! — произнесла она, судорожными движениями пытаясь вставить папиросу в мундштук. — Я не знала, что делать!

— А сегодня решили сжечь. Почему?

Капитолина молчала, судорожно сжимая тонкие пальцы.

— Вы боялись, что я его найду у вас, — продолжил Никитин все тем же ровным голосом, который в этой продымленной комнате звучал страшнее любого крика. — Вы боялись, что если бы Матвей Родионович увидел это письмо, он начал бы требовать назад свои метры. Конфискованные метры. Которые, скорее всего, отрезали бы от вашей комнаты. А вас… вас бы отселили. Куда-нибудь на окраину, в барак. Так?

Он смотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде она видела неотвратимость. Капитолина медленно кивнула, слезы покатились по ее щекам, оставляя темные дорожки на напудренной коже.

— Да… Да, так! Я боялась, очень боялась! Я всю жизнь прожила в этом доме! Но я его не убивала! Я не виновата в его смерти! Клянусь вам! Я не убийца!

Она твердила это снова и снова, но ее запоздалое признание в страхе, ее паническая попытка уничтожить улику, ее искаженное ужасом лицо — все говорило об обратном. Вина бывшей хозяйки этой квартиры для следователя Никитина сейчас казалась почти доказанной.

Глава 22

Все маски сорваны

Кухня, сердце и язва коммунальной квартиры, утром гудела, как растревоженный улей. Запахи вчерашнего дыма, дешевого табака и подгоревшей каши казались особенно отвратительными. Отголоски событий минувшей ночи не утихли с рассветом, а, наоборот, забродили и выплеснулись в виде мутной, ядовитой пены взаимных упреков.

— Я повторяю, ты свой чайник сейчас же с плиты убери! — визжала Клава, тыча пальцем в Осокина. — Тут люди завтракать собрались, а не твою спекулянтскую морду разглядывать!

— Пошла ты знаешь куда, активистка! — огрызнулся Валик, недобро щурясь. — Может, мне еще по расписанию в туалет ходить? Не подражай следователю! С нас одного, настоящего хватит.

Сима, стоявшая у окна с чашкой в руках, процедила с ледяным спокойствием:

— А что, Валик, ты боишься следователей? Есть чего бояться?

Кровь ударила Осокину в лицо.

— А тебе, змея шерстяная, какое дело? Думаешь, насобирала сплетен, так теперь всех жалить можно? Стукачка!

Перепалка разгоралась, затягивая в свою воронку всех, кто имел неосторожность появиться на кухне. Забылись приличия, условности, даже страх. Стресс, копившийся годами и достигший пика вчера вечером, требовал выхода. Но крики о чайниках и очередях в уборную были лишь прелюдией.

— Да что вы все о пустяках! — вдруг произнесла Сима, и ее лицо, обычно выражавшее нейтральное безразличие, исказилось от предчувствия сладкой мести. — Никто ведь из вас… никто даже не подумал, а за что, собственно, человека-то сгубили? За что Матвею Родионовичу жизнь сломали? Ведь не только отравой его убили! Его убивать начали еще в тридцать седьмом!

На кухне на мгновение стало тихо. Все посмотрели на Симу.

— Донос… — выдохнул кто-то.

— Вот именно! — подхватила Сима, обводя всех горящим взглядом. — Кто-то же накатал бумажку! На нашего с вами соседа! А теперь все тут сидят, глазами хлопают. А писал-то кто-то из своих! Кто тут жил до войны? А? Трое вас тут было!

Ее палец поочередно указал на замершего у печки Залесского, потом на Капитолину Эдуардовну, которая с каменным лицом курила у окна, и наконец долгим взглядом она посмотрела на Клавдию.

— Стукач кто-то из вас. Больше некому.

В этот момент дверь отворилась, и вошел Никитин. Вчерашний страх перед ним, казалось, испарился. Жители коммуналки были слишком возбуждены, чтобы сбавить обороты. Наоборот, появление следователя подлило масла в огонь.

— А вот и товарищ следователь! — ехидно протянул Осокин. — А мы тут как раз грязное бельишко стираем. Послушайте, гражданин начальник, может, что интересное узнаете! Кто тут у нас Иуда?

Никитин молча прошел к плите, взял турку, насыпал ячменного кофе. Он не смотрел на жильцов, но каждый чувствовал на себе его присутствие. И спокойствие следователя действовало на нервы сильнее любых угроз.

— А что тут разбираться? — вмешалась Сима, и ее голос был тонок и остер, как игла. — Посмотрите на Залесского. Он с тридцать седьмого года тени своей боится. Наверное, совесть мучает, что друга предал, вот и трясется.

Залесский вздрогнул, словно его ударили.

— Я?! Да вы что… Я Матвея знать не знал! Какой он мне друг? Скажете тоже… Враг народа…

— Вот и накатал анонимку на врага народа! — подхватил Осокин, с радостью переключаясь на самую безобидную жертву. — А потом Зубков поехал в лагеря, а ты остался!

— А наша белая кость, ее высочество Капитолина Эдуардовна? — не унималась Сима, переводя взгляд на женщину у окна. — Ей-то Матвей всегда мешал своим пролетарским происхождением. А она просто кипела от лютой ненависти к каждому, кто заселился в ее дворянское гнездышко. Может, думала, при помощи доносов потихоньку от пролетариата избавиться, очистить, так сказать, родные пенаты?

Капитолина медленно повернула голову. В ее глазах уже не было того ночного страха, только смертельная, ледяная ярость. Но она промолчала.

Никитин поставил турку на огонь. Шипение воды, горьковатый запах жженого ячменя хлынули словно из какого-то другого, нормального мира.

Когда первая пенка поднялась, он снял турку и, не поворачиваясь, произнес в оглушительной тишине:

— А у меня для вас радостная новость. Месяц назад вышло постановление правительства о полной реабилитации Зубкова Матвея Родионовича.

Его слова произвели такой же эффект, как если бы посреди кухни с грохотом разбилась дорогая хрустальная ваза. Кто-то ахнул. Кто-то сдавленно вскрикнул. Все вздрогнули.

— Как… реабилитации? — первым опомнился Залесский.

— Это что значит? — нахмурился Коркин. — Значит, он… не виновен? Зря сидел? Разве такое может быть?

— Я всегда это чувствовал! — пробормотал Залесский, прижимая руки к груди. — Я верил… Он был святым человеком… Я всегда в него верил…

Никитин медленно разлил кофе в две чашки.

— Да, — сказал он наконец, повернувшись к соседям. Лицо его было спокойным, сосредоточенным, словно Никитин был сейчас озабочен лишь тем, чтобы не расплескать кофе. — Он был не виновен. И кто-то из вас знал об этом постановлении. Но очень не хотел, чтобы о нем узнал сам Зубков.

Он сделал глоток.

— Потому что реабилитация — это не просто снятие обвинений. Это льготы.