Читать книгу - "Коммуналка - Валерий Георгиевич Шарапов"

людей она словно горела в огне. Будто по мановению волшебной палочки она из серой мышки превратилась в жену следователя и теперь стала частью карающей, всезнающей силы. Сейчас она хорошо понимала смысл утренних слов мужа. Это был не просто конец их легенды. Это был конец их прежней жизни.

Ледяную тишину расколол приглушенный, с едва заметными нотками иронии голос Осокина:

— Теперь, значит… будут допросы… И, надо понимать, обыски?

Эта фраза материализовала общий страх. Обыски! Это слово для многих было страшнее допроса. Оно означало, что их жалкий, нищий быт вывернут наизнанку. Что чужие руки будут рыться в их белье, перетряхивать сундуки, заглядывать под матрасы. И у каждого, кто сейчас сидел за столом, было что прятать. Не обязательно краденое. Просто свое. Тайное. Стыдное. Порочное.

Никитин обвел их холодным взглядом.

— Обыски будут, — сказал он обыденным голосом. — У всех. И допросы тоже. Теперь по-настоящему. Праздник кончился. Начинается работа.

— Ну, спасибо тебе, сосед… — произнес Коркин, вылил до конца из бутылки портвейна в стакан и залпом осушил его.

Глава 21

Когда наступила ночь

За окном не было видно ни звезд, ни луны — лишь глухая, бездонная темень, в которой изредка вспыхивали и гасли фары редких автомобилей. В комнате Никитиных царила такая же непроглядная темнота, но сон не шел ни к Варе, ни к Аркадию. Они лежали рядом, не касаясь друг друга, каждый в своей ледяной скорлупе бессонницы. Сырой воздух, проникающий внутрь с улицы через форточку, казалось, звенел от напряжения, скопившегося за вечер.

Наконец Никитин не выдержал. Он подвинулся ближе, обнял жену, прижался щекой к ее волосам. Он почувствовал, как ее плечи мелко дрожат.

— Варя, — прошептал он. — Варенька…

Она всхлипнула, сначала тихо, потом громче и отчаяннее.

— Они все нас ненавидят, — выговорила она сквозь слезы, и в ее шепоте было столько боли, что у Никитина сжалось сердце. — Все до одного. Я чувствую это кожей. Я не могу здесь… Аркаша, мы еще долго будем тут жить? До зимы? До весны? В этом… аду?

Он гладил ее по спине, пытаясь согреть, передать хоть каплю своего спокойствия, но чувствовал себя беспомощным. Ее тело оставалось напряженным и холодным.

— Тише, моя хорошая. Ну что ты… Все наладится.

— Ничего не наладится! — Ее голос сорвался. — Я больше не могу. Я смотрю на эти лица, слушаю, как они дышат за стеной, и схожу с ума. Мне кажется, я скоро забуду, как это — жить в своем доме. Просто забуду…

Депрессия, темная и вязкая, как болотная трясина, затягивала ее все глубже. Никитин понимал это. Он ощущал, как его нежная, светлая Варя угасает в этом затхлом мире коммунального быта.

— Возвращайся домой, — тихо сказал он после долгого молчания. — С Машенькой. Поживите там. Поживем пока раздельно. Так будет лучше. Тебе нужно прийти в себя.

Варя вздрогнула, отстранилась, повернулась к мужу лицом и посмотрела на него испуганными, полными слез глазами.

— Одна? Без тебя? Нет… Одна я там совсем с ума сойду. Каждую минуту буду думать, что с тобой тут… Нет. Не могу.

Она снова отвернулась к стене, и Никитин остался один на один с ее горем и своим отчаянием. Он лежал, вслушиваясь в мерное тиканье ходиков в коридоре, в далекий гул ночного города, в тихий плач жены. И вдруг, сквозь все эти звуки, он уловил что-то еще. Что-то постороннее.

Тонкий, едва ощутимый запах гари.

Сначала он решил, что ему показалось. Принюхался. Нет. Запах был. Слабый, почти призрачный, он просачивался из-под двери, тревожа и настораживая. Никитин осторожно встал с кровати, буркнул «Пойду покурю» и, натянув брюки, на цыпочках вышел в коридор.

Здесь запах был чуть отчетливее. Кажется, горело что-то бумажное. Он медленно двинулся по длинному, погруженному в полумрак коридору. Старые половицы скрипели под его босыми ногами. Тусклый свет от единственной лампочки бросал на стены уродливые, искаженные тени от вешалок, шкафов и прочего хлама, загромождавшего проход. В этой зловещей тишине казалось, что квартира не спит, а затаилась, наблюдая за ним сотнями невидимых глаз. Страх был почти осязаем, он исходил от стен, от запертых дверей, от самого воздуха, пропитанного чужими тайнами и ненавистью.

Никитин подошел к кухне. Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь. Пусто. Запах шел не отсюда. Он двинулся дальше, мимо комнат Осокина, Клавдии, Симы. Запах то пропадал, словно играя с ним, то появлялся снова, становясь настойчивее. Было в этом что-то мистическое, пугающее. Словно невидимый дух сжигал в ночи следы своих преступлений.

Дойдя до вешалки, Никитин повернулся и снова пошел к кухне. Теперь сомнений у него не было. Запах струился из-под двери комнаты Капитолины.

Никитин припал к замочной скважине. Темно, ничего не видно. Он отчетливо почувствовал едкий дымок.

— Капитолина Эдуардовна, — негромко позвал он и постучал.

В ответ — тишина. Только за дверью послышалась какая-то возня, что-то упало с глухим стуком.

— У вас все в порядке? Откройте! — уже громче потребовал Аркадий.

Молчание. Уже не осталось никаких сомнений, что запах гари идет из этой комнаты. Не раздумывая больше ни секунды, Никитин навалился на дверь плечом. Старый шпингалет не выдержал и с треском отвалился.

Никитин ворвался в комнату. В нос ударил густой, удушливый дым. Окно было распахнуто настежь, и холодный осенний ветер гулял внутри, раскачивая занавески. Едва освещенная уличным фонарем, посреди комнаты стояла Капитолина. Она была в своем неизменном шелковом халате, но неподвижна и бледна, как покойница. Никитин шагнул к ней и схватил ее за плечи. Женщина испуганно вскрикнула, расставила руки в стороны, будто пыталась прикрыть собой что-то тлеющее на полу.

Никитин отстранил ее. На стертых паркетных досках, прямо у ее ног, догорали листы бумаги. Небольшой язычок пламени уже пожирал последний уцелевший уголок. Никитин схватил стоящий на столике тяжелый графин с водой, плеснул на пол. Раздалось шипение, и вверх взметнулся клуб пара с запахом мокрого пепла.

Все было кончено. Никитин присел на корточки. От бумаг почти ничего не осталось. Лишь черный, хрупкий пепел да несколько обугленных фрагментов, на которых можно было разобрать отдельные печатные буквы. Он осторожно взял один, самый крупный, потянулся рукой к включателю торшера. Вспыхнул свет. Никитин поднес уцелевший фрагмент к лампе. Это было всё, что осталось от официального бланка.

«…абилитации Зубкова Матвея Родионовича…» — вполголоса прочитал он. — «…подлежит возврату ранее принадлежавшая ему жилплощадь… метров…»

Никитин медленно повернулся к женщине. Капитолина стояла, прижавшись к стене, и смотрела на него затравленным взглядом. Ее аристократическое самообладание испарилось без следа.

— Это не