Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер"

был ей этот пейзаж. Это же Сёдерманланд, где она выросла, Сёдерманланд с его упрямством и настороженной замкнутостью.

«Бабушка!»

Она едва не задохнулась от силы нахлынувшего чувства, в груди стало горячо от воспоминаний. Она закрыла глаза и вновь оказалась на кухне деревенского дома в Люккебо, в обдуваемом всеми ветрами домике среди густого леса, на берегу озерка Хюльтшён. Сосны там, казалось, доставали до небес. Пахло сырым мхом и мокрыми сосновыми ветками. Шелестели кусты, и что-то бормотал полузамерзший ручей. На подоконнике работал транзисторный приемник — по субботним утрам «Топ-20», а поздно вечером «Эльдорадо», «ночные радости и музыка звезд». Вспомнила она и вечно хлопотавшую по хозяйству бабушку, как она вязала, читала… Вспомнила тишину и звук своего дыхания, хрупкость замерзших лисичек, холодок в пальцах, когда прикоснешься к ним, чтобы сорвать.

Поезд затормозил, подъезжая к Вингокеру, и Анника открыла глаза: самодельное футбольное поле, автостоянка, дома из коричневых и белых панелей. Она моргнула глазом, поезд тронулся, и все исчезло, хищная птица на дереве, какие-то озера… Наверное, это Кольснарен.

«Где найдут твердую почву под ногами мои дети? Где найдут они свою опору? В каких запахах? В каких домах, в каких комнатах? В каком пространстве, в какой музыке?»

Мусорная свалка, пригородные коттеджи. Они приближались к Катринехольму.

«Время — это единственное, чем располагают все. Когда ты молод, кажется, что его так много, что оно никогда не кончится, но наступает момент, когда ты вдруг понимаешь, что оно уже ушло».

На улице стемнело, Анника начала видеть в окне свое отражение. Вид у нее был утомленный, лицо побледнело и осунулось. Это была не красивая голливудская бледность — лицо казалось жестким и костистым.

Поезд остановился между сберегательным банком и «Макдоналдсом». Все дома на привокзальной площади были такими знакомыми и такими недосягаемыми. Когда-то она жила здесь, была своей, но предпочла уехать. Эти улицы никогда больше не будут ее улицами, и они никогда не станут улицами ее детей.

Она отвернулась, чтобы не видеть толпу, хлынувшую в вагон.

«Думаю, Юлия невиновна».

Нина еще раз перечитала текст, прежде чем написать ответ.

Думаю, что действительно.

«Думаю, что действительно».

Она раздраженно нажала кнопку, чтобы избавиться от сообщения.

У нее только что закончился двухнедельный отпуск, и сегодня в 20.00 ей предстояло заступить на ночное дежурство. Сначала она три дня провела на суде с Хольгером и Виолой, а потом прожила неделю на их ферме близ Валлы. Она гуляла по полям с отцом Юлии, смотрела, сидя на диване, телевизионные сериалы с ее матерью, и все это время в комнатах и конюшнях ощущалась беспросветная, тяжелая, неизбывная пустота.

«Теперь у них осталась одна я».

Она легла на спину и принялась рассматривать свою тесную однокомнатную квартиру.

Хольгер и Виола решили уехать в Сёдерманланд и не возвращаться в Стокгольм, чтобы присутствовать при вынесении приговора. Нина предложила им остаться у нее, но они отказались от предложения. Они не хотели мешать, хотя Нина и убеждала их, что они ее совсем не стесняют. Старики не хотели бросать ферму, хотя у них уже не было скотины, за которой надо было ухаживать.

Люди шушукались за их спинами. Нина видела это собственными глазами. Знакомые демонстративно отворачивались в супермаркете. Оба сильно постарели и сдали за последние полгода. Виола окончательно поседела, а Хольгер начал заметно хромать.

Приговор должны будут огласить завтра, в тринадцать тридцать.

Процесс был неинтересный и заурядный, как обычно. Для Хольгера и Виолы юридические формальности превратились в нескончаемый кошмар. В ожидании приговора они вели себя как кошки у крынки сметаны. На суде они вполголоса задавали вопросы, уверенные, что их никто не слышит.

«Нина, что это значит? Что имеет в виду прокурор? Ты знаешь, что это такое? Это плохо для Юлии? Она сядет в тюрьму? Надолго? О… И где же она будет? В Эребро? Это не очень далеко, мы будем ее навещать. Ее не отпустят на Рождество? Нет? Но, может быть, потом, через несколько лет?»

И теперь эта журналистка со своим «думаю, что».

Она нажала кнопку. Нажатие было резким, как и ответ.

«Я не согласна. Юлия виновна. Она причинила сильную боль своим родителям. Чего ты хочешь?»

Ответ был неприятным, но Нине все равно.

Она быстро отправила сообщение, чтобы не передумать.

Вышла на кухню, чтобы выпить стакан воды, когда на мобильный, с негромким писком, пришел ответ. Нина поставила стакан на стол.

«Была в Кюмле и видела Филиппа Андерссона. Интересно. Есть что обсудить. Я буду в Стокгольме через пять минут».

Обсудить?

«Филипп Андерссон. Думаю, что действительно».

Это может значить все, что угодно, но не накладывает на нее никаких обязательств.

Нина схватила телефон.

«Я дома. Приходи».

Она собрала со стола какие-то счета и положила их на книжный шкаф, поправила скатерть и поставила варить кофе. Потом села на стул и принялась ждать, когда стихнет журчание воды в кофемашине.

Нина поставила на стол кружки, молоко и сахар, когда раздался звонок в дверь.

Журналистка, как обычно, была похожа на неубранную постель. Она вошла в квартиру со своей красивой большой сумкой, в толстом пуховике и, как всегда, без умолку говорила:

— Я обнаружила нечто общее для всех этих дел, чего раньше не замечала, и, наверное, сама бы в это не поверила, если бы не реакция Филиппа Андерссона. Он утверждает, что невиновен, и действительно доказательства, по которым его приговорили, представляются весьма шаткими. Либо он очень хороший актер, либо страшно запуган и деморализован…

— Сядь, пожалуйста, — сказала Нина, выдвигая из-под стола стул, голосом, который приберегала для упрямых пьяниц и мальчиков на мопедах. — Какой тебе кофе?

— Черный, — сказала журналистка, усевшись на краешек стула и выудив из сумки блокнот. — Я тут кое-что записала, но не могу понять, что это все значит.

Нина, глядя на корреспондентку краем глаза, налила кофе.

В ней было что-то маниакальное. Во всяком случае, она была напряжена сверх всякой меры. И походила на бойцового бульдога, сцепившего челюсти. Разжать их он уже не способен.

«Она не смогла бы работать полицейским офицером. Ей не хватает дипломатичности».

— Приговор огласят завтра, — сказала Нина, садясь напротив Анники Бенгтзон. — Так что, пожалуй, уже поздно представлять какие-то улики и доказательства.

— Это не доказательства, — сказала журналистка, — это дополнительные косвенные детали.

Нина мысленно вздохнула: «Дополнительные детали».

— Поняла, — сказала она. — О чем же они нам говорят?

Корреспондентка задумалась.

— Это долго рассказывать. Факт заключается в том, что, как это ни ужасно, я сама в это не верю. Слишком это жестоко, расчетливо, цинично, но если