Читать книгу - "Собор темных тайн - Клио Кертику"

полагал, что на это его сподвигла скука. Наверняка он бы не выдержал час в полном молчании – это явно не в его характере.

Я очнулся и будто вынырнул в реальной жизни, когда понял, что уже почти начал засыпать и нить повествования неизбежно ускользнула от меня в эти загадочные туманы, которые становились все более редкими – вероятно, их разгонял ветер.

– Но смысл жизни в любви?

«Она права», – нежно ответили туманы и будто нарисовали перед моим взором образ Ализ, такой же неуловимый, как и сама природа.

– Совсем нет! Вот в чем, по-твоему, смысл жизни муравья?

– Многие авторы Возрождения говорят о том, что смысл жизни в любви, и этому учит мужчину именно женщина.

– То-то, я вижу, Лиам ищет дополнительный смысл жизни.

– Фергюс, – холодным тоном предостерег его Лиам.

– Нет, погоди, ты мне не ответила, в чем смысл жизни муравья?

– Быть кусочком всего этого пазла?

– То есть смысла нет, – провозгласил Фергюс.

– Смысл есть, – упрямо повторила Эдит. – Муравей – часть пазла. Это и есть смысл – жить и быть частью мира.

– Ты при рождении уже его часть, и муравей тоже.

Примерно такими умозаключениями и был наполнен наш почти двухчасовой путь. Эти двое обсудили, как мне показалось, все волнующие их темы.

– И часто у вас так? – поинтересовался я во время одной из пауз, в которую эти двое усиленно искали новые вопросы для взаимного обсуждения.

– Постоянно, – ответил мне Лиам.

Мне так и не удалось понять, какую оценку он дает этим их разговорам. Он не осуждал их, но и не принимал в них участия – казалось, что ему нравится просто слушать. Примерно на середине пути мы остановились в небольшом городке Гайон, так как Фергюс просился покурить и сделать другие не менее важные дела, а Эдит побежала за кофе.

После этой короткой остановки начался долгий и не совсем понятный мне диалог о немецкой живописи. Фергюс около двадцати минут рассказывал о неизвестном мне доселе полотне немецкого художника Альтдорфера[23], носившем довольно однозначное название «Битва Александра Македонского с Дарием».

Я не был близок к живописи и никогда не видел эту работу, поэтому мне сложно было представить то, что описывал Фергюс. Но по его рассказам, художник показал, что самая грандиозная битва в истории человечества не имеет на самом деле никакого значения для общей картины мира.

– По твоим словам, люди что же, не имеют ценности? – спросила Эдит насмешливо, всеми силами стараясь взять при этом горячий стакан с кофе так, чтобы он не обжигал пальцы. Лиам покосился на нее. Именно этот момент отпечатался у меня в мозгу особенно ярко. Я помнил его как сейчас, все детали: боязливо оттопыренный мизинец Эдит, морщинка в уголке глаза Лиама, тени, залегшие в его веках.

– Только человеческий глаз делает цвет цветом, так что думай сама. – Фергюс развел руками.

К концу поездки я был измотан настолько, что пожалел о том, что не уснул в самом начале. Постоянное ощущение недосказанности, ощущение, что они говорят о самом важном и одновременно о полнейшей ерунде, просто сводило с ума.

Лиам молчал. Я предполагал, что он неимоверно счастлив отсутствию дождя, потому что в противном случае нам бы пришлось отложить наше путешествие на завтра.

Но дождь не начался, и даже выглянуло солнце.

В Руан мы въехали еще до полудня. К тому моменту Фергюс окончательно успокоился, и только временами можно было услышать его всякого рода отзывы о встречающихся зданиях. Кроме Лиама, этот город доселе не посещал ни один из нас.

Руан не был похож на Париж, он не был таким разнообразным. Все в нем было элегантным, древним и вызывающим уважение. Старинная история города прослеживалась в крупной брусчатке мостовой, в кованых вывесках, которые встречались практически на каждом фасаде, в теснящихся рядом друг с дружкой фахверковых домишках и узких улочках. Закрыв глаза, я представил себе, как ранее по этим улицам катались повозки с экипажем. Франция предстала для меня в совершенно новых красках.

Сон как рукой сняло, и я поймал себя на том, что пытаюсь разглядеть каждую вывеску и каждый фасад, которые теснились стройным рядом по бокам улицы. Посередине проезжую часть часто разделяло бетонное ограждение, на котором вдоль всей трассы тянулись фонари в кованых металлических огранках.

При любой возможности, стоило горизонту хоть немного проясниться, я ловил себя на мысли, что высматриваю собор. Но его не было нигде видно.

В половине одиннадцатого Лиам припарковался на небольшой улочке.

– Приехали? – спросил вынырнувший из чертогов разума Фергюс. Видимо, периодически и он проваливался в подобные мыслительные «ямы». Лиам заглушил мотор в подтверждение его слов.

Наш дом был крайним на этой улочке, которая, как я позже узнал, носила название Мольен. Она пересекалась в начале с самой большой, проходящей практически через весь город артерией Амьен. Квартира, в которой мы должны были жить следующие три дня, располагалась на втором этаже небольшого трехэтажного домишки с темным, грубо оштукатуренным фасадом коричнево-охристого оттенка. В этом доме были деревянные двери, лестница на второй этаже опоясывала фасад снаружи, что для меня стало абсолютным открытием. Наши окна выходили на улицу столь тихую и отчужденную, что это не портило общей картины.

Самым милым для меня стало то, что и лестница, и балкон этого домика были заставлены горшками с растениями, которые были упакованы в плотную бумагу, – так часто делали, чтобы защитить их от зимних холодов, – но что с ними происходило летом, я и представить себе не мог. В общем, я влюбился в это место, как только его увидел.

По моим воспоминаниям – а тогда я старался сохранить в памяти абсолютно все, – мы поднялись наверх, когда Фергюс помчался в ближайший магазин, чтобы прикупить чего-то съестного и, как я верно полагал, выпивки. Мы разошлись по комнатам на пару часов, чтобы передохнуть и привести себя в порядок.

Но когда я закрылся и остался наедине с собой, до меня еще доносились звуки крана из кухни. Фергюс наверняка готовил себе перекус. Однако меня не интересовала ни кухня, ни ванная, а только белая манящая постель.

Я завел будильник и, даже не переодевшись, упал на кровать. Я помню только то последнее, что я видел за арочными окнами, когда засыпал, – фахверковые темные фасады и заваленное тучами небо.

Тогда сон и овладел мной. Не когда я собирался поспать накануне ночью, не тогда, когда скучал в машине. Он овладел мной, когда Руан был так близок, когда собор ждал в трех улицах от нас. И во сне