Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 1 - Карстен Дюсс"

в семь вечера. Дома никого не было. Ужас! Даже подумать страшно.

Отец выдал эту новость на корявом японском, запинаясь чуть ли не на каждом слове, и замолк.

— У меня и в мыслях не было, что она так поступит. Неужели я виноват? Она это зло сделала.

Он, верно, хотел сказать «назло».

— Да, виноват, — сказала я холодно. — Она же не хотела ехать в Швейцарию.

Отец разозлился:

— Не хочешь меня понять, как всегда! Значит, по-твоему, я во всем виноват?

— А скажешь — нет?

Отец молчал. Я чувствовала, как его злость постепенно затихает, уступая место печали.

— Мы с ней восемнадцать лет прожили. Разве я мог подумать, что она умрет раньше меня?

— Да, это ужасно.

— Тебе жалко ее? — спросил вдруг отец. Голос его звучал как-то странно.

Жалко, не жалко… Мне, как ни странно, казалось, что я уже давно лишилась матери. Все мои переживания по этому поводу остались в детстве, и, провожая мать в Швейцарию в марте, я не особенно грустила. Что я почувствовала, узнав о ее смерти? У меня было ощущение, что она просто отправилась куда-то еще дальше. Это не грусть, совсем другое чувство. Хотя говорить об этом отцу, разумеется, не следовало.

— Конечно жалко.

Этих слов, похоже, отцу было достаточно. Он вдруг заговорил потухшим голосом:

— Для меня это потрясение. И для Юрико… Она только недавно пришла. Наверное, плачет сейчас у себя в комнате.

— А чего она так поздно явилась? — Я решительно потребовала объяснений. Приди сестра пораньше, может, и заметила бы, что с матерью что-то не так.

— Она ходила на свидание… С приятелем сына Карла. А у меня была деловая встреча. Вот и задержался дольше обычного.

Отец пытался оправдаться. Говорил быстро, проглатывая слова.

Он с матерью вообще почти не разговаривал. Наверное, ей было одиноко, хотя я себе этим голову не забивала. Если человек не в состоянии переносить одиночество, у него остается только одно — смерть.

— Похороны будут в Берне, так что приезжай. Но на билет деду у меня денег нет. Объясни ему как-нибудь.

— Извини, но у меня конец семестра, экзамены сейчас. Я не могу. Пусть дед вместо меня съездит.

— Ты не хочешь попрощаться с матерью?

Уже попрощалась. Еще в детстве.

— Да не особенно. Подожди, дед ведь приедет.

Дед с окаменевшим лицом подошел к телефону. Похоже, он догадался, о чем мы говорили. Они обсудили с отцом, что надо делать. Ехать на похороны дед отказался. Я откусила остывший тост, выпила жидкий чай. Завернула в платок бэнто, приготовленное из остатков вчерашнего ужина, и тут в кухню вошел дед. Возмущенный, печальный и бледный как смерть.

— Это он, подонок, ее убил!

— Кто?

— Папаша твой, вот кто! Я хочу поехать на похороны, но не могу. У меня сердце разрывается. Не могу похоронить единственную дочь!

— Почему же тогда не едешь?

— Нельзя! Меня под поручительство выпустили! И-эх! Один я остался! — Дед опустился на пол и заплакал. — Сначала жена, теперь дочь. Проклятая жизнь!

Я положила руки на узкие дедовы плечи и легонько встряхнула его. Теперь руки будут пахнуть бриолином, подумала я. Ну и пусть. Все-таки у меня к деду было что-то вроде привязанности. Ведь при нем я жила как хотела.

— Бедный дед! Но у тебя же еще бонсай остался.

Дед поднял на меня взгляд.

— Верно. Ты всегда все рассудишь как надо. Крепкая ты у меня. А я… Эх, чего уж тут! Ты у меня единственная надежда.

Я это уже поняла. Прошло четыре месяца, как я поселилась у деда. Только я переехала, и он начал перекладывать на меня и домашнее хозяйство, и свои приработки, и даже общение с соседями. Полагался на меня во всем. Забыл обо всем, только ухаживал за своим бонсаем и ничем другим заниматься не хотел.

В моей голове крутились разные мысли. Как жить дальше, как вывернуться из сложившегося положения? Что делать, если отцу взбредет идея вытянуть меня в Швейцарию? А вдруг они с Юрико захотят вернуться? Как с ними жить?

Впрочем, и то и другое маловероятно. Скорее всего, они останутся в Берне. Матери нет? Ну и что. И меня к себе выписывать не будут. Мы же с Юрико — как кошка с собакой. Из письма матери я поняла, что в Берне ей было одиноко. Как затесавшейся в европейскую семью азиатке. Я в который раз вздохнула с облегчением: как же хорошо, что я с ними не поехала.

Но я рано успокоилась — тут же, через несколько минут, опять зазвонил телефон. То была Юрико.

— Алло! Это ты?

Я давно не слышала ее голоса. Он звучал хрипло, как у взрослой, потому что она говорила шепотом, словно боялась, что ее кто-то услышит.

— Мне некогда, в школу ухожу. Что тебе надо? — раздраженно спросила я. Нет у меня времени на разговоры.

— Мама умерла, а ты в школу? Ну даешь! И на похороны, слышала, не едешь? Это правда?

— Не еду. И что?

— А то! Папа говорит, у нас будет траур. Я отпросилась в школе на несколько дней. И на похороны пойду, естественно.

— Делай как знаешь. Я лично иду в школу.

— Бедная мамочка!

Юрико осуждала меня. Я рвалась в школу вовсе не потому, что мне этого ужасно хотелось. Тому была особая причина. По моему наущению изнывавшая от обиды Кадзуэ собиралась в тот день выяснять отношения с нашей классной на предмет того, по какому праву с ней так несправедливо обошлись в группе поддержки. Сомневаюсь, что до нее в женской школе Q. кто-то поднимал такой вопрос. Разве я могла себе позволить не присутствовать при таком важном событии?

Это вовсе не значит, что оно было мне важнее смерти матери. Но мне хотелось своими глазами увидеть, что получится у Кадзуэ. Ведь это я ее надоумила обратиться к классной. А мать… Ее ведь не оживишь, если я устрою себе каникулы. И все-таки я решила расспросить Юрико о матери.

— Что, у нее в последнее время отклонения какие-то были?

— Угу. С нервами что-то, — плаксиво проговорила Юрико. — Она все жаловалась, что рис дорогой, а сама каждый день столько его варила, что не съесть. Знала, что отца это раздражает, и все равно варила ему назло. А бигос перестала ему готовить. Ворчала, что такой едой только свиней кормить. Потом из дома перестала выходить. Сидела в своей комнате в темноте, без света. Прихожу домой, думаю, нет никого, зажигаю свет — а она сидит за столом с широко открытыми глазами. Просто жуть берет!