Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер"

недолго. А потом новый сокол прогонит прочь птиц, которые пировали за его столом, и самые молодые и честолюбивые претенденты отправятся в изгнание до тех пор, пока их перья не побелеют, как у него.

Довольный сравнением людей с птицами, которое только что придумал, кардинал Орелья открыл окно и продолжал невидимо наблюдать из него за медленно шагающим папой. Тот уже устал, хотя прошел немного — всего лишь от одной клумбы до другой, и ему помогал идти его комнатный служитель, неизвестный Ронкалли, который отличился лишь тем, что был лучшим из своего курса в папской семинарии. Надо будет найти подходящий момент и поговорить с монсеньором Сполверини, заместителем ректора: самому ректору Орелья не доверял. Пусть укоротит поводья этому скачущему в гору жеребенку и даст ему почувствовать хлыст. Пусть Ронкалли вспомнит, что смирение — добродетель, а гордыня — самый тяжкий из грехов.

Раздался резкий стук в дверь. Кардинал мгновенно закрыл окно, сделал глубокий вдох и сказал, продолжая стоять к двери спиной:

— Входите, ваше высокопреосвященство.

В комнате и в ушах Орельи загремели шаги Мариано Рамполлы дель Тиндаро, который даже летом носил тяжелые кожаные ботинки, а затем в ноздри камерлинга проник тяжелый запах свежего тюленьего жира. Он взглянул на обувь Рамполлы: она была начищена так, что отражала свет, проникавший в комнату через окно.

— Что случилось нового, госсекретарь? — спросил Орелья. — Мы объявляем войну Англии или Франции или присягаем на верность его высочеству карлику, королю Италии?

— С удовольствием вижу, декан, что вы всегда готовы шутить, — ответил Рамполла; рот его при этом кривился.

Орелья дотронулся правой ладонью до лба и закрыл глаза, изображая внезапный приступ головной боли. Такие приступы действительно у него часто случались.

— Возраст и нынешнее положение дел оставляют нам очень мало удовольствий, а юмор, который вызывает улыбку, а не смех, — одно из них. Жаль, что так мало случаев, когда мы можем позволить его себе.

В ответ раздался громкий смех.

— Ты прав, «смеха много в устах дураков». Эта латинская поговорка верна, а в наше время кое-кто слишком часто смеется, показывая, что не только слишком стар, но и глуп. Но это не мой случай. Исключение подтверждает правило. Или ты так не считаешь?

— Это не юмор, а сарказм; и будь я уверен в том, на кого ты намекнул, я бы боялся за твою душу.

— Глупости! Вспомни лучше, что на греческом языке «сарказмон» означает как раз «разрывающий плоть», терзающий ее, а наши тела уже слишком долго испытывают терзания.

Рамполла не упустил случая показать, какой он эрудит. Орелья слегка похлопал ему, чтобы завершить этот разговор, а потом искоса посмотрел на него и сказал:

— Конец наступит скоро. Я это знаю, и старик тоже это чувствует.

— Да исполнится воля Бога!

Оба несколько секунд глядели друг на друга: каждый ждал, что другой заговорит о том, из-за чего у обоих было тяжело на душе. Наконец старший по возрасту отступил перед старшим по должности. Орелья посмотрел вокруг — вероятно, чтобы убедиться, что поблизости нет даже тени его секретаря, — и заговорил первым:

— Мне не нравится открывать сейф с моими мыслями перед незнакомцем, к тому же евреем и атеистом.

— Мне тоже, — ответил Рамполла, — однако тому, кто невиновен, нечего бояться.

Орелья нахмурился и возразил:

— При всем моем уважении к вам, госсекретарь, никто не может позволить себе бросить первый камень.

В руке Рамполлы появилась овальная сигарета, и вскоре изо рта государственного секретаря вылетело облачко голубоватого и сладковатого дыма.

— Эти сигареты «Фатима» действительно пахнут Египтом. И какое хорошее имя марки для популяризации порока — святое имя дочери Магомета!

Орелья резко повернулся к госсекретарю и направил на него указательный палец.

— Не унывай, Луиджи! Ты только что сказал, что любишь шутить, и я лишь последовал твоему примеру, мой знаменитый декан.

Орелья развел руки в стороны и несколько раз кивнул. Этот жест означал скорее «сдаюсь», чем «одобряю».

— Значит, вот чем ты, видимо, заслужил свою должность секретаря. — Камерлинг немного помолчал, кусая бескровные губы, а потом договорил: — И я хорошо знаю, что в будущем тебя, возможно, ждут другие, гораздо более высокие должности.

Рамполла щелкнул языком и ответил латинской поговоркой:

— Онус эст хонос — Почет — это бремя.

Его собеседник хотел откликнуться на это подходящей латинской поговоркой, но ни одна не пришла ему на ум. Поэтому он подошел к шкафчику, в котором держал легкую наливку — свой тайный порок, — и наполнил до половины две рюмки из красного богемского стекла — одного цвета с жидкостью. Хозяин и гость сели в кожаные кресла.

— А вина «Мариани» у вас нет? — спросил Рамполла, глядя на драгоценную хрустальную рюмку, украшенную черненым серебром.

— Ты и в самом деле готовишься стать папой.

— Обожаю его — я имею в виду «Мариани». Возможно, дело в чудесной добавке — перуанском кокаине, но я никогда прежде не встречал средства, которое бы так укрепляло силы души и тела. Твоя наливка тоже хороша: она мудрая и старая, как ты. Однако — или, если тебе больше нравится, «кстати» — как обстоит дело с конклавом?

— Ходит слух про Готти. Я тайно поддерживаю его кандидатуру, но не опровергаю и не подтверждаю слух. Поэтому он выиграет первое голосование, но не получит нужного числа голосов. И, — почти печально договорил он, — его шансы на избрание сгорят.

— Я готов взять на себя этот крест. — Сказав это, Рамполла одним глотком выпил содержимое рюмки. — Если, конечно, Господь не будет слишком долго ждать, прежде чем заберет к себе душу нашего господина. Кто еще выходит на арену? И что говорит Лев?

Орелья жадно влил себе в рот последнюю каплю наливки.

— Де Молина-и-Ортега набирает все больше сочувствующих. Это, конечно, безумная мысль: ему только тридцать восемь лет, он ничего не знает о жизни и о том, что происходит в этих стенах. Но его толкает вверх сам Лев — говорит, что Святой Дух не имеет возраста и что благодаря молодости де Молина может обеспечить нам долгую стабильность. А обеспечивать ее де Молина умеет: он держится в стороне, но его поддерживают испанцы, с которыми ты не слишком дружил, когда был нунцием в Мадриде. Для этих идальго ты слишком суров. Еще де Молина нравится самым старым из нас: они видят в нем своего сына.

Рамполла прикусил губу и топнул ногой так, что пол задрожал.

— Стоило бы выяснить, какие у него есть слабости, — резко заявил он. — Де Молина слишком молод, чтобы понимать, что умеренность — главное правило.

— Я сейчас как