Читать книгу - "Современный детектив. Большая антология. Книга 12 - Андреас Грубер"

Женщина повернулась к нему, уперлась руками в бока и от души рассмеялась.

— Дорогой доктор, вы можете курить сколько хотите. Извините меня за мою искренность: иногда я не умею держать язык за зубами. Но вы снова ошиблись. Я не сестра, а даже мать, но в прямом смысле этого слова: я не монахиня, и у меня есть дочь. Я католичка и покинута мужем, да сохранит его Бог, где бы он ни был. И я ваша горничная до тех пор, пока имею поручение ею быть.

Легкие удары в дверь избавили Фрейда от необходимости ответить Марии, и в комнату вошел, не дожидаясь приглашения, Анджело Ронкалли. Фрейд понял, что должен будет на все время своего пребывания в Риме забыть об австрийской сдержанности. Здесь все входят и выходят свободно. Он должен больше помнить не о том, что он находится внутри стен Ватикана, а о том, что находится в Риме. Пока Анджело (который, как оказалось, был дьяконом) передавал ему пожелание доброго дня от святого отца, Фрейд краем глаза увидел, что Мария вышла, и решил, что теперь вполне может встать с постели. Уже после первых фраз, которыми обменялся с Ронкалли, он понял, что тот все знает о его задании.

— Первая встреча назначена на пятнадцать часов; это будет беседа с достопочтеннейшим архиепископом, монсеньором Хоакином де Молина-и-Ортега. У меня с собой доклад о нем, который я оставляю на письменном столе. В соседней комнате я приготовил вам кабинет, где вы примете их высокопреосвященств. Если захотите сделать какие-либо изменения, звоните в этот колокольчик, — Ронкалли указал на тяжелую бархатную тесьму, свисавшую с потолка, — он напрямую соединен с моей комнатой. Если сегодня утром вам будет угодно куда-нибудь выехать, к вашим услугам Август с автомобилем и пропуском, который, к сожалению, необходим, чтобы свободно выезжать отсюда в Королевство Италия и въезжать сюда из него. Есть ли у вас какие-нибудь просьбы? Прошу вас, выскажите их без всякого стеснения.

У Фрейда было не меньше ста просьб, но он попросил только разрешения отправить доктору Адлеру телеграмму о том, что он пробудет в Риме дольше, чем планировал. Ронкалли записал под его диктовку текст телеграммы, повернулся на каблуках и ушел. Фрейд наконец остался один. В телеграмме он попросил своего коллегу, чтобы тот срочно прислал ему его полиграф, который на этом этапе работы мог оказаться очень полезен. Это простое маленькое устройство улавливало разницу в ритме сердцебиения и могло записать удары сердца на листе бумаги. Во многих случаях оно оказывалось очень эффективным для выявления лжи и страхов.

Фрейд разработал особый подход: сначала он давал пациенту успокоиться с помощью ряда безобидных вопросов, а потом начинал спрашивать о его привычках и воспоминаниях и, наконец, бросал ему простые слова, на которые тот должен был отвечать, не думая, первое, что приходило на ум. Истина поднималась из глубин подсознания, и, если рациональное сознание пыталось подавить эту освобождающую силу, два порыва вступали в конфликт, и сердцебиение ускорялось. Это просто.

В первый раз, когда Фрейд увидел, как это устройство работает, он пожалел, что не изобрел его сам. Его единственной собственной заслугой было легкое изменение метода применения, который разработали Моссо и Ломброзо. Эти итальянцы всегда лезут ему под ноги! Но в науке они оказались гениальными предшественниками. Полиграф не стал решающим инструментом метода психоанализа, но часто поставлял для него интересные улики. А эрудит Шерлок Холмс говорил: одна улика — это улика, две улики — подозрение, три улики — доказательство.

Когда стало возможно, то есть в течение следующего часа, он позвонил своей жене Марте и сказал, что живет как в осаде и что его решение задержаться в Риме в немалой степени зависело от экономических причин. Единственным словом любви, которое он сумел передать через ватиканского почтового служащего, было общее «целую» для нее и их шести детей. Маловато: он ведь знал, как важно для них всех его присутствие рядом. По крайней мере, надеялся, что важно.

Рано или поздно он должен был столкнуться, по крайней мере в своем сознании, именно с этой своей неспособностью передать Марте любовь или нехваткой у себя воли для этого. По-своему он любил Марту, и в этом не было никакого сомнения: она была матерью его детей, и Зигмунд был уверен, что он действительно их отец — уверен не только потому, что дети внешне похожи на него. Ему еще не была ясна причина, по которой он с некоторых пор держался от нее на расстоянии. И (это он часто повторял), к сожалению, никакой доктор Фрейд не мог помочь ему избавиться от этого психологического блока. Он даже не мог использовать как примеры похожие случаи, потому что каждый человек индивидуален и нет массового психоанализа.

В тех редких случаях (их становилось все меньше), когда занимался любовью с Мартой, он после этого, уходя, чувствовал не то стыд, не то вину перед ней. Вместо того чтобы издать боевой клич мужчины, овладевшего женщиной, он убегал как самец-паук вида «черная вдова», который боится, что самка победит его и съест. Вероятнее всего, он каким-то образом до сих пор страдает от Эдипова комплекса, который на этот раз спроецирован на Марту и заставляет его идентифицировать жену с собственной матерью.

А может быть, все проще: удовлетворительные сексуальные отношения в супружеской жизни могут продолжаться лишь несколько лет, из которых надо к тому же вычесть перерывы, необходимые из-за слабого здоровья жены. В конечном счете брак, возможно, всего лишь общественный договор, назначение которого — обуздывать сексуальный инстинкт и не допускать, в отличие от животных, конфликтов между доминирующими самцами. Ему надо бы хорошо обдумать эту мысль, а потом перенести ее на свою собственную жизнь: самоанализ — одна из обязанностей психотерапевта. Он сделает это, когда вернется в строгую Вену, а теперь он в солнечном Риме.

Войдя в соседнюю комнату, он поразился тому, с какой точностью в ней было создано подобие его кабинета. На полу, по всей ее длине, лежал мягкий персидский ковер. Вплотную к одной из стен стояла прочная кушетка, на ней лежали в мнимом беспорядке несколько подушек. Кресло, предназначенное ему самому, тоже стояло вплотную к стене, чтобы тот, кто лежит на кушетке, не мог видеть его, а только слышал его голос. Все как в его процедурном кабинете. Это невероятно!

Правда, говорят, что Ватикан использует целый ряд тайных агентов, которых невозможно заподозрить, и что его полиция —