Читать книгу - "Современный зарубежный детектив-22 - Лэй Ми"

Решив, что дальше так продолжаться не может, полковник вызвал Ван Баошуаня на серьезный разговор. Тот состоялся – если можно назвать разговором яростную ругань с битьем кулаком по столу. Суть сводилась к одному: «Ван Баошуань, ты на краю пропасти! Контра переманивает тебя на темную сторону! Одумайся, пока не поздно!»

Солдат стоял по стойке «смирно», но взгляд его был туманным. Когда полковник выдохся и уже собрался прогнать его, Ван Баошуань вдруг спросил:

– Товарищ полковник, а зачем мы воюем?

– Чего?! – опешил командир. – Как «зачем»? Чтобы освободить весь Китай!

– А после освобождения?

– Чтобы… чтобы народ зажил счастливо!

– А что такое «счастливо»?

– Водку пить, мясо жрать, жениться, детей рожать! – рявкнул полковник.

– А… – В глазах Ван Баошуаня мелькнуло разочарование. – И всё?

– Да чего тебе еще, сволочь, надо?! – взревел полковник. – Ты ж погляди, стремления у него какие… Пиши-ка объяснительную!

* * *

Ван Баошуань не стал писать объяснительную. Во-первых, он едва умел читать. Во-вторых, не видел за собой вины. А в чем именно он прав, сказать не мог. Лишь смутно чувствовал: «счастливая жизнь» – это не только «вино да мясо, баба да дети». Иначе чем они от бандитов отличаются? Должно быть что-то еще… Это «что-то» он не мог назвать, но инстинктивно вспомнил вещи из той комнаты – то, от чего на душе становилось светло. Раз это хорошее, значит, нельзя дать пропасть. Нужно беречь, как пулемет или миномет.

Да.

Ван Баошуаня вдруг окутало чувство гордости – оказывается, защита прекрасного может быть такой же честью, как взятие вражеских укреплений.

«Я не ошибся», – твердо подумал он.

Ван Баошуань так и не сдал объяснительную. Но полковник, закрутившись в водовороте дел, тут же забыл об этом. Только что освобожденный город требовал внимания. И вот полковник сидит в штабе, мрачно наблюдая, как комиссар охрипшим голосом втолковывает купеческим старцам политику партии.

«Хрень все это, – думал он. – Расстрелять пару спекулянтов – и цены сами упадут… Без революционного насилия эти торгаши и ухом не поведут».

Полковник вышел, чтобы вызвать комендантский взвод, – но никто не явился. В ярости он схватил первого попавшегося бойца:

– Где, черт возьми, Ван Баошуань?!

– Не видел… Кажись, наверху.

Полковник взбесился. В два шага взлетев на второй этаж, он пинком распахнул дверь – и застыл: Ван Баошуань, подобравшись, бережно вытирал пыль с «никчемных картин». Рядом шипел граммофон, заполняя комнату тошнотворной музыкой.

– Ты тут, сволочь, чем занимаешься?!

Ван Баошуань дернулся, четко встал по стойке «смирно»:

– Товарищ полковник! Произвожу… уборку!

– Какую еще уборку?! Рота охраны, построение! – рявкнул полковник и резко развернулся, но вдруг почувствовал, как подошва прилипает к полу.

Подняв ногу, он увидел вязкие полупрозрачные капли, тянущиеся от сапога. Озадаченно поднял взгляд – и увидел «Волну» Бугро. Обнаженная женщина на картине ослепительно белела в послеполуденном свете. Полковнику хватило нескольких секунд, чтобы понять природу лужицы.

В его голове что-то щелкнуло.

– Вот же продажные твари! – заскрежетал он зубами. – Сдались прогнившему капитализму! Да ведь капля семени – десять капель крови! И такими размазнями Чан Кайши[206] останавливать?!

Ван Баошуань тоже заметил пятно. На его лице отразилось не столько возмущение, сколько оскорбленная нежность. Он буквально бросился к ногам полковника, ругаясь и оттирая пол тряпкой. Но его поза лишь разожгла ярость:

– Да это ж не боец… хуже пса! – Полковник пинком отшвырнул Ван Баошуаня и заорал, срываясь на фальцет: – Караульные!!!

* * *

Через полчаса весь полк построился во дворе. Рояль, граммофон и картины, которые Ван Баошуань так бережно обихаживал, теперь валялись на газоне как ненужный хлам. Полковник выплеснул канистру бензина на эту кучу.

– Кто тут виноват – разбираться не буду, – прорычал он, зажигая спичку. Его взгляд скользнул по шеренгам бойцов и уперся в лицо Ван Баошуаня.

Тот неотрывно смотрел на груду, обреченную на уничтожение. «Волна» лежала сверху: рама треснула, холст пропитался бензином, но обнаженная женщина все так же улыбалась. Ван Баошуань побледнел как мел, все его тело била дрожь. Если б писарь не вцепился в его руку, он рухнул бы на землю.

– Вы – революционные бойцы! А не какая-то контра! У кого поплыли мозги – тот предатель! С сегодняшнего дня взять себя в руки! Кто еще задумается о всякой дряни – сгинет, как этот хлам!

Полковник резко взмахнул рукой – спичка упала на «Волну». С громким треском разгорелось огромное пламя.

* * *

Спустя много лет полковник все еще ясно помнил, как Ван Баошуань взмыл, словно барс, бросился в костер, схватил горящую картину и помчался прочь. Как он сам выхватил пистолет и выпустил три пули – это в памяти расплывалось. Очнувшись от краткого помутнения, полковник увидел: Ван Баошуань лежит ничком, спина дергается в агонии, залитая кровью, а под ним – целехонькая картина. «Бесстыжая иностранка» улыбалась, будто насмехаясь.

Позже полковник часами разглядывал уцелевшую картину, но так ничего и не понял.

– Наверное, похожа на его бабу, – бормотал он.

Этот вопрос грыз его десятилетиями.

В середине 1980-х он специально приехал в родную деревню Ван Баошуаня. Увидев Ян Баохуа – иссохшую, как вяленая рыба, старуху, – не нашел ни одной общей черты с той пышнотелой красавицей. Полковник стоял на земле, где когда-то жил «простой революционный боец», под звуки песни из деревенского магазина: «Ты пришла ко мне с улыбкой, / Но принесла лишь тревогу…»[207]

Сплюнув, он прохрипел:

– Черт возьми, Ван Баошуань… Ты и вправду был психом.

Треугольник

Девушка протиснулась ко мне через переполненный автобус и спросила:

– Ты тоже на работу едешь?

Я не знал, что ответить, поэтому лишь кивнул и буркнул: «Угу».

Очевидно, мой ответ ее не удовлетворил – она нахмурилась и уставилась в окно на серую толпу. После очередной остановки, когда автобус снова тронулся, вдруг сказала:

– Я думала, ты меня помнишь, Цзян Я.

Пришлось развернуться и внимательно ее рассмотреть. Когда кто-то точно называет твое имя, нужно проявить вежливость – даже если ты этого человека совсем не помнишь.

Моя реакция оживила ее.

– Я Ян Сяочжу, – представилась она.

– О, Ян Сяочжу! Здравствуй!

Я изобразил внезапное узнавание, отпустил поручень и протянул ей руку. В тот самый миг, когда наши ладони соприкоснулись, водитель резко затормозил. Не успев схватиться за опору, я полетел назад, а она по инерции рухнула вперед – и ее лоб со всей силы ударил меня в губы.

Так состоялся наш первый близкий контакт.

* * *

Трудно было злиться на нее за разбитую губу, ведь я сам