Читать книгу - "Современный зарубежный детектив-22 - Лэй Ми"

кто бы ни был у власти, жизнь продолжается. Вскоре шум и суета в Сяшане улеглись, все вернулось в привычное русло. Разве что появилась слабая надежда: поговаривали, что коммунисты – партия бедняков. Может, и вправду все теперь будет по-другому…

Конечно, разница была. Богачи из города Сяньшань почти все сбежали еще до взятия города. Говорят, некоторые даже перебрались за море – на Тайвань. Оставшихся в городе можно было по пальцам пересчитать. Были и те, кто хотел бежать, но не успел – как, например, господин Гэн.

В молодости он учился за границей, был образованным человеком и даже немного разбирался в коммунизме. Когда городская знать начала распродавать имущество, господин Гэн поначалу лишь презрительно фыркал. Но по мере того как война приближалась, а слухи множились, даже он побледнел, услышав разговоры про «обобществление жен и имущества».

У Гэна было большое хозяйство и много домочадцев – собираться пришлось долго. А тут еще эти десятки ящиков с антиквариатом и каллиграфией, от которых он никак не мог отказаться… Пока копался, коммунисты вошли в город. Хотя семья успела сбежать, самого Гэна с его драгоценными ящиками задержали прямо у ворот его же усадьбы.

Усадьба Гэна была самой необычной в Сяшане – трехэтажный особняк в европейском стиле. Говорили, что после возвращения из-за границы он нанял иностранного архитектора для проекта. Когда строительство завершилось, весь город пришел посмотреть – все решили, что этот дом идеально сочетается с его привычками: носить костюмы, пить кофе и слушать западные граммофонные пластинки.

Особняк реквизировали для штаба одного из полков Третьей полевой армии НОАК[204]. Полковник, родом с Северо-Востока, обрадовался, узнав, что у штаба конфисковали крупную партию «вражеского имущества». Но когда он приехал и увидел вместо минометов и автоматов Томпсона кучу бумаг и старых горшков, рассвирепел.

– Сжечь! – рявкнул он ординарцу Ван Баошуаню. – Что за хлам!

Услышав это, господин Гэн, лицо которого стало землистым, издал хриплый звук, запрокинул голову и рухнул в обморок.

– Не жечь! – поспешно сказал начальник политического отдела. – Пока что опечатать и сохранить.

Полковник фыркнул, откинул полы своей шинели и зашагал внутрь особняка. Снаружи дом Гэна по-прежнему выглядел роскошно, но внутри его было уже не узнать. Бойцы сновали туда-сюда, таская канцелярские принадлежности и секретные документы. Поднимаясь по лестнице, полковник чуть не споткнулся о ковер. Подняв голову, он увидел на стене картину – перед ним кокетливо изгибалась бесстыдная иностранная женщина с голой задницей.

Ярость его только усилилась.

– Убрать! – рявкнул он Ван Баошуаню. – Чтобы эта дрянь не разлагала наших бойцов!

Но после двух окриков Ван Баошуань даже не пошевелился. Он уставился на картину, разинув рот. Полковник дал ему пинка, и только тогда солдат очнулся, забормотав:

– Есть! Есть!

Особняк был огромным – больше двадцати комнат. Полковник отвел под кабинет помещение на третьем этаже, а затем отправился осматривать остальные. Все они были отделаны с вызывающей роскошью; повсюду стояли диковинные вещицы, о которых он и слыхом не слыхивал. Но ни одна не показалась ему хоть сколько-нибудь полезной. Спустившись на второй этаж, он застал в музыкальной комнате нескольких бойцов, с любопытством разглядывающих пианино и граммофон. Полковник тоже не знал, что это за деревянные ящики, но решил, что они только мешаются.

– Топориком бы их – и в печку, – буркнул он себе под нос.

В этот момент один из бойцов случайно запустил граммофон. Из него полилась вялая, слащавая мелодия. Полковник свирепо посмотрел на солдата, и в душе у него закипело еще большее отвращение.

– Вот контра… До чего же прогнил!

По указанию политотдела господина Гэна перевели в другое место, а все ценности из особняка пересчитали, описали и свалили в одной из комнат второго этажа. Полковник, которому надоело возиться с этим хламом, думал только об оружии и технике, оставленных гоминьдановцами. Взяв с собой Ван Баошуаня, он отправился осматривать захваченные трофеи.

Их оказалось немало: сто тридцать семь орудий, сорок танков и бронемашин, больше трехсот автомобилей и бессчетное количество боеприпасов. Обрадованный полковник на радостях выпил несколько стопок водки и, не раздеваясь, рухнул на кровать с балдахином в спальне господина Гэна.

А вот Ван Баошуань заснуть не мог. Не потому, что не устал, – в груди его клокотало странное возбуждение. Но к победе оно не имело никакого отношения. С револьвером на боку он бродил по тихому особняку, пока наконец не остановился на лестнице, уставившись на зияющую пустоту на стене. Туда, где еще утром висела та самая картина… В животе у него заволновалось что-то горячее, разливаясь по всему телу. Ощущение было странное – будто выпил полцзиня[205] крепкого вина. Теплое, покалывающее.

Ван Баошуань еще постоял на лестнице, смакуя это чувство, затем направился в комнату на втором этаже.

Только он открыл дверь, как глаза его ослепили несколько лучей фонариков.

– Черт! – Он мгновенно выхватил револьвер. – Кто тут?!

– Баошуань, это мы! – раздались знакомые голоса.

В свете фонарей он разглядел нескольких бойцов, столпившихся у стены.

– Что вы, сволочи, тут делаете? – прошипел он. – Вещи тырите?!

– Да нет же, просто смотрим… – залепетали солдаты.

– А ну валите отсюда! Не то доложу полковнику – в карцере сгниете!

Бойцы поспешно выключили фонарики и, виновато хихикая, прошмыгнули мимо него.

В комнате воцарилась тишина. Ван Баошуань убрал револьвер, включил свой фонарь и осветил помещение. Все было заполнено беспорядочно сваленными вещами: пианино и граммофон стояли в углу, рядом – груда картин. Он задумался, затем подошел к тому месту, где только что стояли бойцы.

На стене остались несколько нетронутых картин. Та, что перед ним, изображала обнаженную женщину, сидящую на берегу. Она была повернута боком, слегка обернувшись; судя по высокому носу и глубоко посаженным глазам, явно иностранка.

Ван Баошуань разглядывал ее высокую грудь и фарфорово-белую кожу, тонкую, словно дорогая ваза. Лицо его запылало, во рту пересохло. Он сглотнул слюну – и вдруг рука сама потянулась к картине. Когда в свете фонаря мелькнули его потрескавшиеся, черные от грязи пальцы, он вздрогнул. Поспешно вытер руку о полу шинели и больше не решался прикасаться.

Женщина на картине будто и не заметила его грубости – все так же улыбалась ему. Ван Баошуань почувствовал странную смелость и, дрожа, снова дотронулся до полотна. Оно оказалось не гладким, как он ожидал, а шершавым и жестким. В нос ударил странный запах – едва уловимый, но навязчивый. Он втянул его, почувствовал, как тот кружится внутри, и выдохнул обратно, но аромат все еще витал в воздухе.

«Наверное, муж ее рисовал», – подумал Ван Баошуань. И вдруг сквозь зубы процедил: