Читать книгу - "Хеллоу, Альбион! - Алексей Хренов"

сильна своими правилами и следованием этим правилам. И именно благодаря этим правилам людей здесь учили летать одинаково и, надо признать, вполне качественно.

Но при всём этом летали здесь много. Программу гнали без малейших пауз, самолёты непрерывно взлетали и садились, и будущих пилотов пропускали через обучение с тем спокойным английским упорством, которое не повышает голоса, но и не даёт расслабиться.

В итоге лётчиков выпускали почти промышленным способом — быстро и в приличных количествах, словно горячие пирожки в самый разгар южного сезона.

Впрямую взяток в школе, конечно, никто не брал. Это была Королевская авиация, а не восточный базар. Но жизнь, как известно, всегда богаче любых инструкций.

А договариваться Лёха умел. Этому ремеслу его научила не лётная школа, а вся предыдущая жизнь, где прямая взятка часто означала не помощь, а оскорбление. Никто, разумеется, не совал конвертов. Всё происходило куда проще и, можно сказать, по-английски.

Где-то можно было угостить человека хорошей сигарой. Где-то — просто посидеть после занятий и спокойно поговорить. А где-то — без хвастовства и позы рассказать, как всё это выглядело на самом деле, как видит человек, который там был.

И когда однажды вечером в пабе к столу инструкторов подошёл один знакомый нам австралиец с тремя бокалами пива, ему просто кивнули на лавку рядом. Лёха, конечно, всего лишь принёс стаканы — ничего особенного. Разговор сначала лениво крутился вокруг погоды, потом — вокруг традиций Королевских ВВС, затем как-то сам собой перешёл к политике, к войне в воздухе, к немцам, вошедшим в Париж, и к французам, которые сложили оружие.

Между делом выяснилось, что один из инструкторов всю жизнь мечтает попробовать настоящую кубинскую сигару, а не ту унылую дрянь, что продаётся в местной лавке.

На следующее утро Лёха, словно случайно вспомнив об этом, протянул ему небольшую плоскую коробку из светлого дерева.

— Трофейная, из Франции, — сказал он буднично. — Я сам не курю. Жалко будет, если она у меня в рюкзаке отсыреет. Табак, говорят, портится.

Инструктор повертел сигару в пальцах, понюхал, одобрительно крякнул… и коробку обратно уже не вернул.

Подумаешь, что пришлось заводить мотоцикл и гнать в Солсбери.

Тогда в пабе разговор естественно свернул на войну. Не хвастаясь, не рисуясь, просто и по делу наш герой рассказал про бои над Дюнкерком, подробно — про достоинства и уязвимости «Мессершмиттов», как они заходят на вертикали и как с этим бороться. Такие вещи слушали исключительно внимательно, и не потому, что нечего было сказать — просто далеко не каждый из них видел войну вблизи.

После этого отношение изменилось почти незаметно, но окончательно. Формально Лёха по-прежнему числился курсантом. Но в разговорах, в вопросах и в том, как на него смотрели, его уже тихо перевели в другую категорию — боевого лётчика со сбитыми немецкими самолётами.

В общем, постепенно Лёха сделал то, что умел лучше всего: наладил нормальные рабочие отношения с людьми. Через пару дней инструкторы его уже знали, понимали, чего от него ждать, и перестали смотреть на него как на странного иностранца с подозрительным чувством юмора.

И он подъехал к группе на «Спитфайрах».

После короткого инструктажа ему выдали стандартную бумагу, которую он не особенно внимательно прочитал, подписал — и на этом официальная часть закончилась. В один из вечеров, когда на стоянке было тихо, ему махнули рукой в сторону машины:

— Сиди, привыкай.

Лёха залез в кабину «Спита» и просидел там почти час. Просто сидел, двигал ручку, пробовал ход педалей, запоминал положение рычагов. Руки постепенно привыкали к компоновке, к расстояниям, к ощущению машины.

В целом управление было знакомым. Очень похоже на «Харрикейн», только всё казалось легче и аккуратнее. Ручка ходила мягко, педали отзывались без задержки. Приборы располагались почти так же, и через какое-то время тело перестало искать их глазами.

И на следующий день его просто внесли в плановую таблицу полётов.

Начало июня 1940 года. Центральная школа лётного состава. Аэродром Апавон. Уилтшир.

Утро было великолепным — английский июнь во всей красе. Казалось, что начинается новая славная эпоха. Небо сияло огромным прозрачным синим куполом, как вода в тропиках, украшенное лёгкими перистыми облаками, придающими ему глубину. Было девять утра. В тени ещё прохладно, но на солнце — по-летнему жарко. Трава пружинила под ногами, птицы пели так, будто о войне никто и не слышал. Это был день, в который всё казалось возможным.

Командир соседней группы «Спитфайров», флайт-лейтенант Джеймс Форд, быстро шагал через аэродром к своим пилотам. Он всегда ходил быстро — Кокс с самого начала заметил, что у него только два режима: полный вперёд и полный стоп.

Кокс стоял замыкающим в коротком строю и смотрел, как Форд приближается длинными, энергичными шагами человека, который опаздывает даже тогда, когда приходит вовремя.

— Доброе утро! — крикнул Форд ещё на ходу. — Надеюсь, никто не ел фасоль на завтрак. Сегодня нам попутный ветер ни к чему, — выдал он классическую шутку английского юмора.

Пара человек в строю хмыкнули.

Форд подошёл к ближайшему самолёту и без особых церемоний швырнул парашют на крыло.

— Итак, господа. Вы — уже как бы пилоты, почти офицеры и местами даже джентльмены. Учить вас управляться со «Спитом» мне, в сущности, нечему.

Он оглядел строй с тем выражением лица, с каким обычно рассматривают группу людей, которым предстоит сделать что-нибудь потенциально глупое.

— Есть только одно важное правило. Если разобьётесь — ваши ближайшие родственники получат счёт, чтобы возместить стоимость замены самолёта.

Пауза длилась достаточно долго.

— Это шутка, но всё равно хочу заметить, что рабство за долги отменили напрасно, по моему мнению.

Несколько человек осторожно улыбнулись. Форд кивнул, будто считал, что на этом утренний инструктаж полностью выполнен.

— В остальном всё просто. Взлетаете, изображаете программу, стараетесь не врезаться друг в друга и возвращаетесь обратно.

Он хлопнул ладонью по крылу «Спитфайра».

— Вопросы есть?

В строю было тихо.

Форд удовлетворённо кивнул.

— Отлично. Значит, всё понятно.

Через час Лёха уже выруливал на старт.

На взлёте «Спитфайр» сразу показал характер. Узкая колея шасси требовала аккуратности, но он легче отрывался от земли, быстрее набирал скорость и чувствовался гораздо живее, чем «Харрикейн». Тот был надёжным, крепким самолётом — настоящим сельским трактором с крыльями, который терпел многое и прощал ошибки. «Спит» же казался чем-то более нервным и точным, как хороший спортивный автомобиль.

Уже на разбеге это ощущалось. Машина быстрее оживала под рукой, словно торопилась в небо. И когда колёса отрывались от