Читать книгу - "Лицо неприкосновенное - Владимир Войнович"

Над кроватью, как положено, висели стеклянные рамочки сцветочками и голубями по уголкам, в рамочки были вделаны фотографии хозяинадома с младенческих лет до последнего времени, фотографии жены его Афродиты имногочисленных ближайших родственников с обеих сторон. Над этим иконостасом былукреплен общий портрет супругов Гладышевых, выполненный на заказ из разныхкарточек и так старательно раскрашенный неизвестным исполнителем, что лица,изображенные на портрете, не имели решительно никакого сходства с оригиналами.

Другая стена против окна была музейная, на ней в таких жестеклянных рамочках были помещены уже упоминавшиеся нами печатные отклики нанаучные изыскания Гладышева, и в отдельной рамочке хранилось то самое письмо отизвестного сельхозакадемика, о котором мы также упоминали.

На стене между окнами висело одноствольное ружьешестнадцатого калибра, которое, как догадывается, конечно, читатель, должнокогда-нибудь выстрелить, впрочем, еще неизвестно, выстрелит оно или дастосечку, это будет видно по обстоятельствам.

Чонкин еще не успел как следует рассмотреть все, что было вэтой комнате, как яичница была готова и Гладышев позвал его к столу.

Здесь было тоже не ахти как убрано, но все же почище, чем впередней, здесь стояла горка с посудой, была подвешена к потолку люлька – ложеГеракла, и стоял старый сундук без крышки, заваленный растрепанными книгамипреимущественно научного содержания (как, например, «Мифы Древней Греции» илипопулярная брошюра «Муха – активный разносчик заразы»), а также неполнойподшивкой журнала «Нива» за 1912 год. Сундук этот был основным источником, изкоторого Гладышев черпал свою эрудицию.

На большом столе, покрытом клеенкой с коричневыми кругами отгорячей посуды, шипела в сковородке яичница с салом, и как Чонкина ни мутило отзапаха (хотя он к нему и правда немного привык), а от голода мутило сильнее, ион не заставил повторять приглашение, а без лишних церемоний уселся за стол.

Гладышев достал из ящика стола две вилки, вытер об майку,одну положил перед гостем, а другую, со сломанным зубом, взял себе. Чонкинхотел сразу ткнуть вилкой в яичницу, но хозяин его остановил:

– Погоди.

Достал с горки два пропыленных стакана, посмотрел на свет,поплевал в них, протер тоже майкой, поставил на стол. Сбегал в сени, принес неполнуюбутылку, заткнутую скрученной в жгут газетой, налил полстакана гостю иполстакана себе.

– Вот, Ваня, – сказал он, придвинув к себе табуретку ипродолжая начатый разговор, – мы привыкли относиться к дерьму с этакойбрезгливостью, как будто это что-то плохое. А ведь если разобраться, так это,может быть, самое ценное на земле вещество, потому что вся наша жизньпроисходит из дерьма и в дерьмо опять же уходит.

– Это в каком же смысле? – вежливо спросил Чонкин,поглядывая голодными глазами на остывающую яичницу, но не решаясь приступить кней раньше хозяина.

– А в каком хошь, – развивал свою мысль Гладышев, не замечаянетерпения гостя. – Посуди сам. Для хорошего урожая надо удобрить землюдерьмом. Из дерьма произрастают травы, злаки и овощи, которые едим мы иживотные. Животные дают нам молоко, мясо, шерсть и все прочее. Мы все этопотребляем и переводим опять на дерьмо. Вот и происходит, как бы это сказать,круговорот дерьма в природе. И, скажем, зачем же нам потреблять это дерьмо ввиде мяса, молока или хотя бы вот хлеба, то есть в переработанном виде? Встаетзаконный вопрос: не лучше ли, отбросив предубеждение и ложную брезгливость,потреблять его в чистом виде как замечательный витамин? Для начала, конечно, –поправился он, заметив, что Чонкина передернуло, – можно удалить естественныйзапах, а потом, когда человек привыкнет, оставить все как есть. Но это, Ваня,дело далекого будущего и успешных дерзаний науки. И я предлагаю, Ваня, выпитьза успехи нашей науки, за нашу советскую власть и лично за гения в мировоммасштабе товарища Сталина.

– Со встречей, – поспешно поддержал его Чонкин.

Ударилось стекло о стекло. Иван опрокинул содержимое своегостакана и чуть не свалился со стула. У него сразу отшибло дыхание, словнокто-то двинул под ложечку кулаком. Ничего не видя перед собой, он ткнул вилкойнаугад в сковороду, оторвал кусок яичницы и, помогая другой рукой, запихал ее врот, проглотил, обжигаясь, и только после этого выдохнул распиравший легкиевоздух.

Гладышев, опорожнивший свой стакан без труда, смотрел наИвана с лукавой усмешкой.

– Ну как, Ваня, самогоночка?

– Первачок что надо, – похвалил Чонкин, вытирая ладоньюпроступившие слезы. – Аж дух зашибает.

Гладышев все с той же усмешкой придвинул к себе плоскуюконсервную банку, бывшую у него вместо пепельницы, плеснул в нее самогон изажег спичку. Самогон вспыхнул синим неярким пламенем.

– Видал?

– Из хлеба или из свеклы? – поинтересовался Чонкин.

– Из дерьма, Ваня, – со сдержанной гордостью сказалГладышев. Иван поперхнулся.

– Это как же? – спросил он, отодвигаясь от стола.

– Рецепт, Ваня, очень простой, – охотно пояснил Гладышев. –Берешь на кило дерьма кило сахару…

Опрокинув табуретку, Чонкин бросился к выходу. На крыльце онедва не сшиб Афродиту с ребенком и в двух шагах от крыльца уперся лбом вбревенчатую стену избы. Его рвало и выворачивало наизнанку.

Следом за ним выбежал растерянный хозяин. Громко топаясапогами, сбежал он с крыльца.

– Ваня, ты что? – участливо спросил он, трогая Чонкина заплечо. – Это же чистый самогон, Ваня. Ты же сам видел, как он горит.

Иван что-то хотел ответить, но при упоминании о самогоненовые спазмы схватили желудок, и он едва успел расставить ноги пошире, чтобы незабрызгать ботинки.

– О господи! – с беспросветной тоской высказалась вдругАфродита. – Еще одного дерьмом напоил, ирод проклятый, погибели на тебя нету.Тьфу на тебя! – Она смачно плюнула в сторону мужа.

Он не обиделся.

– Ты, чем плеваться, яблочка моченого из погреба принеслабы. Плохо, вишь, человеку.

– Да какие там яблочки! – застонала Афродита. – Те яблочкитоже наскрозь пропахли дерьмом. По всей избе одно сплошное дерьмо, чтоб тебепровалиться, чтоб тебе в нем утопнуть, идиот несчастный. Уйду я от тебя, идола,побираться буду с дитем, чем в дерьме погибать.

И, не откладывая дела в долгий ящик, она подхватилась сГераклом и кинулась вон за калитку. Гладышев, оставив Чонкина, побежал заженой.