Читать книгу - "Мариуполь. Останься живой! - Александр Александрович Малькевич"

– Гори, москальская мова! – Девица с татуировками, «военкорша» при этом нацистском батальоне, плюнула в пламя. В центре комнаты полыхал костёр – страницы извивались в огне, как живые. Запах горящей бумаги вперемешку с бензином вызывал тошноту, дым ел глаза.

Тем временем Ангел нашёл первый том «Тихого Дона»:

– О! Шолохов, ещё один херой! Грёбаный казачок!

Он медленно, со вкусом оторвал обложку, вырвал пачку страниц… после чего вставил их себе в ширинку и… начал мочиться на объятые пламенем листы «погребального огня» живой русской литературы.

Весенний ветер гудел в выбитых окнах библиотеки, швыряя пепел сожжённых книг в лицо профессору Семёнову. Его привязали к батарее проводами от компьютеров, а перед ним на обгоревшей парте аккуратно разложили три книги.

– Выбирай меню, академик, – Чёрный Ангел провёл лезвием по корешку «Войны и мира». – Хочешь с гарниром из Достоевского?

За его спиной хрипела библиотекарша Мария Петровна. Её щёка была испещрена ожогами от сигарет – узор, повторяющий тиснение переплёта «Евгения Онегина».

В углу валялся потрёпанный томик «Ромашки в январе. Сказки: Михаил Пляцковский».

– Ну что же вы делаете?! – плакала Мария Петровна. – Пляцковский же вообще наш, донецкий, в Енакиево родился…

– Ваш?! – аж взвизгнула татуированная девица. – Из Бомбасса? Который мы разнесём к херам! И… подожди… ты сказала «Енакиево»? Родина Януковича?!

И с этими словами взбесившаяся нацистка выхватила пистолет и разрядила обойму в несчастную книгу.

– С каждым из вас, «донецких», будет так же. Но – по порядку. То есть в порядке живой очереди.

И захохотала – хрипло, надсадно.

Студентка Лена с розовыми волосами и проколотым носом зарыдала в углу. Она прижимала к груди изуродованный том «Тихого Дона», как ребёнка.

– Итак, гастрономическая часть! – Ангел торжественно разложил страницы «Преступления и наказания» на столе. – Главный герой кто?

– Ра…скольников, – прошептал декан.

– Молодец! – фашист обмакнул лист в банку с бензином. – Награда – фирменное блюдо Достоевского. Съешь – отпустим твоего аспиранта.

Декан жевал бумагу. Типографская краска липла к языку, давила в горле. Кровь из разбитых дёсен смешивалась с чернилами, окрашивая зубы чёрным.

В углу аспирант Витя, с перебитыми пальцами, улыбался безумной, поломанной улыбкой. Он уже не чувствовал боли. Только смотрел, как учитель жрёт (сказать «ест» в такой ситуации было бы странно) страницы.

Снаружи завыло небо – рвались снаряды.

Ангел выхватил горящую страницу и засунул её Лене в рот:

– Держи диплом, выпускница!

Огонь лизнул её губы. Она не закричала – видимо, уже не было сил. Только смотрела, как пламя превращает её розовые волосы в чёрные змеи. Запах палёной плоти смешался с дымом книг.

Профессор Семёнов дёрнулся. Провода впивались в запястья. Его руки – руки, через которые прошли тысячи книг – теперь были бессильны.

– Леночка, – прошептал он, когда Ангел отвернулся. – Наклонись, будто тебя тошнит.

Девушка с розовыми (но теперь уже опалёнными) волосами согнулась, делая вид, что давится гарью.

– Они думают, что убивают слова… – неожиданно твердо сказал профессор. – Но сжигают лишь бумагу.

Ангел резко развернулся с паяльником:

– О чём шепчетесь, академики?

– О вечном, – Семёнов выпрямился, насколько позволяли провода. – А вы его не понимаете. Вы горите, как эти книги – ярко. Но быстро.

Паяльник ударил его в висок. Профессор обмяк и повис на своих путах. Кровь медленно растекалась по страницам «Мёртвых душ», превращая буквы в багровое месиво.

– Теперь ты, литературная мразь, – Чёрный ангел провёл окровавленным ножом по щеке Лены…

«Азовцы» не просто раздели её. Её вспороли.

Лёгонькая куртка заскрипела под бритвой, обнажая живот, грудь. Руки с вывернутыми суставами притянули ремнями к ножкам стола – кожа на запястьях тут же вздулась синими жгутами. Её крик, первый, животный, разорвавший горло, был мгновенно упрятан в глотку обрывками страниц. Бумага налилась слюной, порвалась зубами, но следующий звук стал лишь хриплым бульканьем. Кто-то с силой плюнул ей в лицо. А после – вылили содержимое чернильницы между ног, сказав со смехом: «Это теперь твои новые правила орфографии!»

Детали, которые Лена запомнит навсегда:

запах – смесь пота, спермы и горелой бумаги;

звук – хруст корешков книг под ногами того, кто был третьим;

вид – профессор Семёнов, чьи мёртвые пальцы всё ещё сжимали обрывок её розового локона.

Нацист с татуировкой «1488» заставил её читать вслух «Я помню чудное мгновенье», пока другие по очереди насиловали. За каждую оговорку – удар наотмашь.

– Передо мной явилась ты… – Лена скрипела зубами, чувствуя, как рвётся плоть. – Как мимолётное виденье…

Слёзы, смешиваясь с чернилами и кровью, текли по щекам солёными ручьями. Потом – провал. Чёрная, бездонная яма.

Очнулась она от новой, невыносимой боли. От жара. От того, что по её щеке, векам, губам ползёт огонь. Кто-то тыкал в её лицо горящей, свёрнутой в трубочку страницей:

– Вот твой диплом, шлюха!

Кожа шипела, пузырилась. Запах палёного мяса ударил в нос. И снова – чернота.

Через сутки её нашли среди трупов. Лена притворилась мёртвой. В кулаке она всё ещё сжимала клочок книги.

У неё не осталось волос – сгорели дотла или были вырваны.

Не осталось голоса – дым и крики сожгли связки.

И… не осталось страха.

…До Нового года оставалось еще несколько недель.

– Тужься! – кричала Лене акушерка Лида. Её собственные пальцы были когда-то переломаны (и примерно понятно, кем и при каких обстоятельствах), но сейчас они крепко держали Ленину руку.

Лена впилась взглядом в потолок, и ей на минуту показалась, что там отслаивается фреска с ангелами.

Она плакала и вспоминала, как Ангел прижигал ей грудь сигаретой… «азовец» с тату «1488» заставлял читать Пушкина… а профессор шептал: «Нет величия там…»

Добавить «…где нет простоты, добра и правды» он тогда не успел. Но эти слова автора «Войны и мира» Лена запомнила навсегда.

Но сейчас… она кричала так, будто рожала не ребёнка, а всё то, что носила в себе месяцы: ненависть (она весила почти 4 кг), стыд (он бился в конвульсиях) и память (она не хотела выходить).

– Ещё раз! – Лида вытирала лоб окровавленным халатом.

Когда раздался первый крик, Лена зажмурилась. Она боялась открыть глаза, боялась увидеть в этом комке плоти ЕГО – серые глаза, оскал, ненависть.

Но девочка (3 кг 600 г) оказалась точной копией матери – те же зелёные глаза, те же ямочки на щеках. Ничего от них. Только… схватила её палец так же, как когда-то профессор Семёнов сжал Ленину руку перед смертью.

– Как запишем? – спросила Лида, заворачивая малышку в чистую простыню.

Лена посмотрела в окно. Там был снег – редкий, хрупкий, почти прозрачный, будто сам воздух пытался стать чище.

Она вспоминала, как профессор говорил: «Запомни: