Читать книгу - "Перед расплатой - Олег Константинович Селянкин"

Убедившись, что партизаны действительно ушли, Генка первым покинул бункер, подошел к столешнице и, вызвав хохот остальных, демонстративно помочился на эту надпись.　

Все — и солдаты вермахта, и полицаи, — все были довольны результатами ночного боя. Только о том, как врезали партизанам, и говорили. Казалось, один Василий Иванович хмурился. Еще ночью, когда партизаны почему-то свои действия ограничили лишь пальбой, в его душу закралось сомнение в реальности всего происходящего. А теперь, когда стало известно и то, что они сами обнаружили себя, издали открыв огонь по бункеру, и вовсе окрепла мысль, что этот «партизанский налет» — инсценировка. Причем бездарно сработанная.　

Но зачем и кому она понадобилась?　

Зайдя домой, чтобы умыться и перекусить, он сказал Нюське:　

— Понимаешь, очень странно все это: только пальба в ночь вместо активных действий! Наконец — а где убитые? Раненые? Допустим, они, — так и сказал «они», избегая милого сердцу «партизаны», — допустим, они унесли своих. Но ведь у нас-то ни одного даже не царапнуло!　

Нюська уже давно и на все смотрела глазами Василия Ивановича, поэтому и сейчас только кивала согласно. А он продолжал развивать свою мысль:　

— Главное же — ни одной ракеты мы в небо не выпустили! Каждую ночь черт знает сколько их сжигаем, а в эту, когда вроде бы враг наступал, ни одной! О чем это говорит?　

— Выходит, не хотели, чтобы кто-то увидел тех, которые наступали, — в самую точку ударила Нюська.　

— А о чем это свидетельствует? — окончательно восторжествовал Василий Иванович и сразу же заторопился: — Ну, я побегу в свою берлогу: чует мое сердце, что Зигель вот-вот нас увидеть захочет!　

Действительно, не успел он до конца дослушать восторженный доклад пана Золотаря о поведении полицаев минувшей ночью, как сообщили, что их обоих требует к себе господин комендант.　

Фон Зигель принял их в своем кабинете, где к тому времени уже собрались все офицеры комендатуры. И начал он свою речь с того, что очень выспренно не сказал, а почти прокричал о победах вермахта под Сталинградом, о том, что сейчас ни один пароход уже не пройдет по Волге, если на то не будет разрешения фюрера, что еще буквально несколько дней — и этот город, за который так цепляются советские солдаты, окажется полностью в руках верных сынов Германии. Потом, только переведя дыхание, с неменьшим жаром сообщил и о том, что народ Белоруссии с восторгом воспринял и новый порядок, и все прочее, предложенное ему. Но!.. Но, как говорится в одной русской пословице, в семье не без урода. Это они, моральные уроды, подлежащие безжалостному уничтожению, и пытаются сеять недовольство и смуту, не останавливаются даже перед убийством как солдат фюрера, так и лучших сынов белорусского народа. Они, эти моральные уроды, настолько обнаглели, что минувшей ночью осмелились напасть на Степанково! Что вышло из этой авантюры — об этом он говорить не будет: все, присутствующие здесь, были участниками ночного боя, достойно вели себя на всех его этапах.　

— Прошу, господа, мою похвалу довести до сведения нижних чинов, к которым у меня тоже нет претензий. — И, помолчав, так закончил свою речь: — Чтобы напрочь исключить возможность повторения чего-то подобного, я обратился к командованию с просьбой расквартировать в нашем районе батальон специального назначения. Сообщаю вам об этом исключительно для того, чтобы появление здесь наших героев не застало вас врасплох.　

Сказал это и кивком отпустил всех, кроме Василия Ивановича; жестом руки приказал ему задержаться.　

— Говорят, вы так яростно вели огонь, что ваш автомат обжигал руки? — спросил фон Зигель вроде бы шутливо, но глаза его прожигали холодом.　

— Вас, господин гауптман, неправильно информировали, я ни одного выстрела не сделал, — ответил Василий Иванович, как всегда, глядя точно в зрачок фон Зигеля.　

— Вы не сделали ни одного выстрела? Почему?　

— Боялся в полной темноте в кого-нибудь из своих попасть.　

— У вас есть кто-то свой среди партизан?　

Еще первая фраза этого разговора открыла Василию Ивановичу главное — за ним кто-то следил. Может быть, пан Золотарь. Однако нельзя забывать и Генку. Скорее всего — именно кто-то из них: больше никого этой ночью рядом не было. Конечно, кое-кто и подбегал на минуту, другую, но эти двое все время торчали рядом. Значит, опровергать обвинение Зигеля — себе вредить. Потому сразу же и честно ответил на его вопрос. Потому и сейчас решил говорить только правду:　

— Извиняюсь, господин гауптман, если что не так скажу. Но вам, как и отцу своему родному, врать не могу, — начал Василий Иванович, помолчал немного и продолжил с видом очень виноватого человека: — Это они, — он постучал пальцем по лбу, — мозги мои, подсказали, что ночью был не партизанский налет, а вами лично задуманная операция. Тонко задуманная, но… Несколько промашек допустили ее исполнители, другие не уловили их, а я сцапал, выводы соответствующие сделал. — И он упомянул и о ракетах, ни одна из которых в эту ночь почему-то не врезалась в темноту, и о том, что партизаны не ограничились бы одной стрельбой, одной атакой, они бы — не вышло в лоб, обязательно попытались бы прорваться в другом месте: он, Опанас Шапочник, на собственной шкуре испытал, что для достижения цели большевикам упрямства не занимать.　

Высказался и замолчал, пытаясь угадать реакцию Зигеля. Ждал чего угодно, только не того, что было сказано:　

— Вы, господин Шапочник, очень полезный слуга… или невероятный пройдоха.　

А еще через несколько дней к Василию Ивановичу и пану Золотарю стали набиваться на прием старосты, полицаи из деревень и просто скрытые сволочи, дрожащие за свою шкуру или стремившиеся за предательство хоть что-то урвать у теперешней власти. Все они, будто сговорившись, твердили одно: где-то в ближних лесах стоит лагерем отряд советских парашютистов; командует ими Черный Комиссар; он со своими людьми нахально врывается в деревни и откровенно заявляет: не уйду из этого района до тех пор, пока здесь будет жив хоть один фашист или его прислужник. Почему Черный Комиссар? Так его свои навеличивают. Может, потому, что и штаны и куртка у него из черной кожи. Может, из-за того, что он лицом черен, на цыгана смахивает.　

Больше всего тревожило доносчиков то, что кое-кто из местных сразу же отправился на поиски лагеря того отряда. А еще сколько тайно мечтает об этом же?

И однажды, придя домой поздней ночью, Василий Иванович сказал:　

— Чует мое сердце, что вот-вот сработает фашистская ловушка!　

Зло сказал. И опустился на табуретку, стоявшую в кухне. Даже сапог не снял,