Читать книгу - "По ту сторону фронта. Книга вторая - Антон Петрович Бринский"

все превратности ее судьбы. Мы, по правде сказать, удивились, а она, не подавая виду, но радуясь нашему удивлению, подпорола ножичком подкладку воротника своего элегантного пальто и вытащила оттуда два листочка комсомольского билета.　

— Вот. Сберегла. — И опять под маской делового равнодушия наслаждалась произведенным эффектом.　

Ее похвалили. За такое нельзя не похвалить. Сберечь документы на оккупированной земле, при многочисленных обысках, в эшелоне людей, угоняемых в рабство, — для этого требовались не только мужество, не только чувства советского гражданина, но и хитрость, змеиная хитрость, и какая-то необыкновенная удачливость.　

И я ее похвалил, спрашивая себя в то же время: не слишком ли удачлива, не слишком ли самодовольна наша новая знакомая? И не слишком ли она свободно держится? И не слишком ли она любит дешевые эффекты? Как это не повредило ее работе?.. И не повредит ли это ей в будущем?　

Она рассказывала то, что нам уже было известно, добавляя кое-какие подробности. Немецкий язык она знает потому, что готовилась в институт иностранных языков, а работа у немцев была хорошей практикой. Кстати, она и на машинке умеет печатать, и на немецкой тоже. В Симферополе у нее остались мать и отчим. Отца нет. То есть, он где-то живет, но с матерью они давно разошлись, и Лида его не помнит.　

Все это было просто и в какой-то степени типично — дело житейское! Но когда дошло до войны, до немцев, до злоключений девушки в фашистском тылу, свободная речь ее стала более чем развязной, такие попадались выражения, что и мужчина-то не всегда скажет. Я сделал ей замечание — один раз, другой, третий, — и она вдруг расплакалась, приговаривая:　

— Вы не можете себе представить, как они надо мной издевались! Что они со мной сделали! Кто я теперь такая? Я никогда не прощу! Я должна отомстить!.. Вы не понимаете!..　

Жалко было глядеть на нее, страшно было подумать, до чего исковеркали, до чего изломали ее захватчики…　

Кое-как уговорили, и она, вытирая глаза крошечным кружевным платочком, спросила:　

— Как вы меня собираетесь использовать?　

— Пока отдыхайте, знакомьтесь с нашей жизнью. А там видно будет… Товарищ Перевышко, устройте ее у наших девушек.　

Перевышко увел Лиду, и мы с Василенко остались вдвоем.　

— Ну, «начальник бдительности», каково ваше мнение о «западноевропейской»?　

— Да-а! — неопределенно протянул он. — Орешек.　

— Вот и раскусите.　

— Пока еще зубы не берут — очень уж много в ней непонятного. Непривычного. Что будет дальше…　

— Нельзя тянуть. Займитесь этим вплотную, проверьте ее. Видите, какие у нее возможности: и по-немецки знает, и на машинке, и наружность. И кажется, она любому сумеет закрутить голову.　

— А может быть, она нам хочет закрутить головы? — с расстановкой спросил Василенко.　

— Ну и проверяйте.　

* * *

Лида жила в женской землянке при штабе бригады и за все время ни с одной из своих соседок, кажется, словом не перемолвилась. Держалась замкнуто, в рамках официальной вежливости. Чужая — с чужими. К слову сказать, и девушки наши невзлюбили ее, молчали при ней, поджимая губы, а за глаза называли барыней, зазнайкой и «западноевропейской». Меткое Василенкино определение стало ходовым.　

С мужчинами, особенно с молодыми и красивыми, получалось несколько иначе. Лида с ними оставалась такой же высокомерной и спокойной, но как-то само собой получалось, что почти все начинали за ней ухаживать. Начинали и… все, как один, не проявляли необходимой настойчивости, очевидно, и им тоже не по вкусу была эта красивая, но слишком уж «западноевропейская» девушка. И она, принимая ухаживание, как должное, никого не выделяла, довольная окружавшей ее атмосферой легкого флирта.　

— Выбирает, — определил ее поведение Василенко. — Посмотрим, кого она выберет.　

Одно время казалось, что выбор пал на политрука Иванова. Рослый пышноволосый блондин, он всегда пользовался успехом у женщин. У нас он был лучшим лектором и агитатором, да к тому же любил стихи, сам писал их, часто и много читал на память — и своих, и чужих. Это, вероятно, сыграло немалую роль. Как бы то ни было, Иванова видели с Лидой чаще других. А потом он начал читать стихи, написанные специально для нее, и весь лагерь узнал об этом.　

— Ты, Лида, поосторожнее с Ивановым — он женат, — по-солдатски грубовато посмеивались ребята.　

— А мне-то что? — отвечала она, вскидывая голову. Но все-таки немного краснела.　

И над Якобенко, павурским помощником Лиды, тоже посмеивались:　

— Отбил у тебя Иванов Лиду.　

Якобенко отмахивался: дескать, на мой век девчат хватит, за этой я не гонюсь. Так оно, должно быть, и было. По наблюдениям Василенко, Лида встречалась с Якобенко только один раз. И видно было, что между ними нет и не может быть ничего общего. В противоположность Лиде Якобенко был простым и неприхотливым парнем. Зачисленный в отряд Анищенко, он легко и быстро сошелся с новыми товарищами и чувствовал себя среди них как рыба в воде. О себе он рассказал, что работал в Симферополе шофером. В армии с 1939 года, воевал и после ранения попал в плен. Пытался бежать — не удалось; тогда, в январе 1943 года, он согласился вступить в так называемую «казачью часть», которую формировали фашисты, хотел, получив оружие, уйти к партизанам. В Павурске, где самозванные «казаки» несли охрану, Якобенко встретился с Лидой, помогал ей собирать сведения для нас и участвовал в убийстве шефа охраны. Вот и все. Проверить его рассказ мы не могли, но у нас было принято проверять людей на деле, а Якобенко проявил себя смелым, находчивым, исполнительным бойцом.　

«Начальник бдительности», видя, что Якобенко ничем ему не поможет, обратился к Иванову. Тот сначала поморщился: зачем вы в мои интимные дела лезете? Потом и сам заинтересовался поставленной перед ним задачей — изучить, узнать, чем она дышит, можно ли ей доверить большое дело?　

— Ну да! Ну как же! Сумею! На то я и политрук!.. — храбрился он дня два, а на третий пришел к Василенко извиняться и жаловаться:　

— Нет уж, изучай сам. Что же это? Вы ей не доверяете, а я буду в любви объясняться? А если она на самом деле неизвестно кто, а я в нее по-настоящему влюблюсь? На всю жизнь позор. Нет уж я… уж лучше я поеду к Логинову лекции читать. А вы тем временем разбирайтесь… И стихи… Дай спичку. Вот при тебе сожгу стихи, которые для нее писал.　

Так закончилось увлечение Иванова, ради которого осторожный политрук не хотел рисковать своим послужным списком. «Начальник бдительности» пристыдил его, но убедить не смог. Надо было искать новых способов наблюдения за Лидой Мазуренко.