Читать книгу - "Всего одна жизнь - Семён Михайлович Борзунов"

Только чем тебя потом прикрывать, когда немцы пойдут в контратаку? — И он показал на коробки из-под пулеметных лент. — Патронов мало.

— Тогда чего молчат наши минометчики?

— Не видишь, мины по пальцам считают, — ответил все тот же пулеметчик. — Для подавления противника нужно несколько сот. А в наличии их только несколько десятков. Вот и сводят сальдо с бульдо. Пустят три-четыре мины — и скорее считать, сколько осталось.

Я посмотрел на пустеющие патронташи и тоже велел прекратить огонь из противотанковых ружей. Приходилось беречь патроны для танков.

А скошенная ливневым огнем братва лежала у стен Печенег после захлебнувшейся атаки. Головачев тяжело переживал потерю людей. Главным образом из-за того, что потерь могло не быть, если бы бригада имела достаточное количество боеприпасов, если бы ее поддержала огнем тяжелая артиллерия, стоявшая на позициях и молчавшая, видимо, по той же причине, что и мы. Когда подошли и вступили в бой гвардейские минометы, было уже поздно. А именно Печенеги тогда плакали по хорошей артподготовке. Как выяснилось после, вместе с отборной дивизией СС «Адольф Гитлер» город обороняли полицаи — выходцы из куркульских семей.

Я в этом бою был ранен в ногу, но понял, это, только когда уже сильно ослаб. Опасаясь потерять свой взвод и бригаду, которая стала для меня родным домом, я при первой же возможности из санбата удрал и с перевязанной ногой вернулся в строй.

После ранения я стал осмотрительнее вести себя в бою. Прежняя бравада и ухарство уступили место трезвому расчету. Откровенно говоря, хотя я и старался не подавать виду своим бойцам, что мне страшновато, все же где-то в глубине души шевелилось подленькое чувство опасения: вдруг убьют, вдруг оторвет ногу? И тогда думалось: уж лучше сразу насмерть, только бы не остаться уродом. Легкое ранение, без потери руки или ноги, что позволяло быстро вернуться в строй, расценивалось, кстати не только мной, как сказка, мечта и еще что-то вроде счастья.

Я часто удивлялся, почему некоторые командиры пренебрегают опасностью, как будто все, что свистит, разрывается, к ним отношения не имеет. Помню, однажды, находясь на исходной позиции для атаки, Головачев стоял во весь рост в кустарнике, который доходил ему до пояса и не обеспечивал скрытности. Комбриг в бинокль наблюдал за полом боя, давал приказания. Все, кто находился рядом, лежали. Лежали и мы, бойцы взвода противотанковых ружей, окружив полукольцом наблюдательный пункт. Противник обстреливал из пулемета наше расположение. Пули как-то странно урчали, то пели с переливом, как звонкая струя, то щелкали. Подъехал на танке комкор Копцов. В новом белом полушубке он стоял во весь рост на танке, придерживаясь за башню. Меня поразило, что такой умный командир так безрассудно рискует собой, разъезжая открыто на тридцатьчетверке. Выслушав доклад Головачева о положении бригады, Копцов высказал несколько замечаний в тоне дружеского совета. Затем сообщил о действиях корпуса, намекая, что он пока не может помочь нашей бригаде. Головачев же ничем не показал, что собирается просить помощи.

Хотя меня и интересовал их разговор, я больше прислушивался к свисту пуль. Радовался, когда они пели далеко, и настораживался, едва они начинали щелкать где-то рядом. Я боялся, что мне придется поднимать с земли кого-то из двоих — или комкора, или комбрига, которые, как назло, видимо, и не думали об опасности.

— Чего выставился раньше времени? Хочешь, чтобы подстрелили тебя, как куропатку? — заметив мое волнение, сказал Копцов.

Под впечатлением обстановки я в тон ему грубовато ответил:

— Если меня убьют, на фронте ничего не изменится. А вот если вас, товарищ генерал-майор, извините, подстрелят, то может кое-что измениться. А вы разъезжаете в танке, как на коне, и думаете, что неуязвимы.

Я еще что-то хотел сказать, но Копцов перебил меня, обратившись к комбригу:

— Где ты, Головачев, набрал таких, что так бесцеремонно разговаривают с генералом?

Головачев посмотрел на меня и в тон Копцову шутливо ответил:

— Сам не знаю, товарищ генерал, за что мне такое наказание. Эти морячки и мне-то не дают шагу шагнуть как хочется. Только и знай лезут со своей защитой, будто мне самому жить надоело.

Получив новую задачу, наш взвод выдвинулся к развилке дорог.

Как мне потом стало известно, комбриг Головачев под Печенегами был ранен, но не покинул своей бригады, пока Печенеги не были взяты 10 февраля 1943 года. Это еще раз говорит о большой силе воли нашего командира.

В середине февраля наши войска выбили противника из Харькова.

52‑я мехбригада, обойдя Холодную Гору и железнодорожный вокзал, двинулась на запад.

Во второй половине дня нам дали немного передохнуть, чтобы подготовиться к новому наступлению. Все старались взять как можно больше боеприпасов. Если смотреть со стороны, то могло показаться, что люди спокойно, по-домашнему готовятся к чему-то самому обычному. На разрывы вражеских снарядов, ложившихся в беспорядке, никто не обращал внимания. Это была неприцельная стрельба, и она не вызывала такой настороженности, как артподготовка. Однако никто не был гарантирован от того, что какой-то из снарядов не разорвется рядом или даже под ногами.

И вот среди этих взрывов, среди столбов земли и снега я увидел спокойно и уверенно идущего человека. Нельзя было даже сказать, что он не обращал внимания на разрывы снарядов, которые ложились то ближе, то дальше от него. Он, мне казалось, просто не замечал их, даже не взглянул ни разу ни на один из взрывов.

Да, это шел Головачев. На нем был темно-синий комбинезон. На голове — лихо сдвинутая на затылок белая кубанка. За широкий флотский ремень небрежно засунут маузер. Так вот почему он не сделал мне тогда во Владимире замечания за расстегнутый воротничок гимнастерки. Он сам не любил сковывающей движения одежды. А главное, мне стало ясно, что он не собирался руководить боем из-за укрытия.

Вскоре в наш строй влились новые бойцы. Их призвали из освобожденных районов. Хлопцы оказались хорошим пополнением. Видно, солоновато им пришлось при «новом порядке». Неразговорчивые, но исполнительные. Наша первоначальная настороженность быстро уступила место полному доверию. Правда, в их подготовке оказался один существенный пробел: они не умели владеть нашим специфическим оружием, не знали его устройства. На боевую учебу нам отвели очень мало времени. Да и его мы не успели использовать полностью, так как бригаде объявили: «По машинам!» Знакомство с материальной частью проходило одновременно с погрузкой в автомашину и непосредственно на марше. Надо сказать, что слушатели нашей «походной