Читать книгу - "Солдаты Саламина - Хавьер Серкас"

в неистовую кровавую оргию. Я заранее предполагал, что по мере продвижения книги первоначальный замысел изменится, потому что книги всегда начинают жить собственной жизнью, и автор пишет не про что хочет, а про что может; я также предполагал, что, хоть сведения о Санчесе Масасе, собиравшиеся мною в течение долгого времени, составят ядро книги (это придавало мне уверенности), все равно наступит момент, когда мне придется отказаться от этих подпорок, ведь, если тема по-настоящему интересная, писатель пишет не про то, что знает, а совсем наоборот — про то, что ему неведомо.

Оба предположения оказались верными, и тем не менее в середине февраля, за месяц до окончания отпуска, книга была готова. Я в восторге прочел ее, а потом перечитал. На второй раз эйфория сменилась разочарованием: книга была неплохая, но какая-то неполная, как механизм, который не может работать, как задумано, потому что в нем не хватает одной детали. Проблема заключалась в том, что я не знал — какой именно детали. Я тщательно отредактировал рукопись, переписал начало, переписал конец, переписал несколько эпизодов, поменял их местами. Деталь не отыскивалась, и книга по-прежнему хромала.

Тогда я ее отложил. Решил поужинать с Кончитой, она заметила, что что-то не так, и принялась расспрашивать. Я не хотел об этом говорить (я вообще не хотел говорить и по большому счету не хотел идти ужинать), но все-таки она вытянула из меня правду.

— Да блин! — воскликнула Кончита. — Говорила я тебе: нечего писать про фашистов. Эти сволочи все испоганят, к чему притронутся. Тебе нужно бросить эту книгу и начать другую. Про Гарсиа Лорку, допустим. Что скажешь?

Потом я две недели просидел в кресле перед выключенным телевизором. Насколько я помню, я ни о чем не думал, даже об отце, даже о бывшей жене. Кончита приходила каждый день: немного прибиралась, готовила и уходила, когда я ложился спать. Я старался не плакать, но все равно плакал каждый вечер, примерно в десять, когда Кончита включала телевизор, смотрела на саму себя, наряженную гадалкой, и комментировала собственную передачу.

Она же убедила меня, что я должен как можно скорее вернуться на работу в газету, пусть даже мой отпуск еще не кончился, а сам я не вполне здоров. На сей раз я отсутствовал не так долго, а мое лицо и общий облик вызывали скорее жалость, чем сарказм, и возвращение из ниоткуда прошло не так унизительно, как в предыдущем случае: никто не отпускал шуточек, никто не задавал вопросов, а главный редактор не стал заставлять меня бегать за кофе в соседний бар (хотя я был морально готов) и вообще навешивать на меня бросовые задания. Наоборот, он будто бы догадался, что мне необходимо развеяться, и предложил уйти из отдела культуры, а взамен заняться большой серией интервью с разными известными личностя-ми, которые родом были не из нашей провинции, но переехали сюда жить. В течение нескольких месяцев я интервьюировал предпринимателей, актеров, спортсменов, поэтов, политиков, дипломатов, сутяжников и бездельников.

Одно из первых интервью я взял у Роберто Боланьо. Боланьо, чилийский писатель, давно жил в Бланесе, приморском городке на границе провинций Барселона и Жирона. Ему было сорок семь лет, он выпустил уже немало книг и имел характерный вид этакого хиппующего уличного торговца, общий для всех латиноамериканских эмигрантов его поколения в Европе. Незадолго до нашего интервью он получил крупную литературную премию, купил в центре Бланеса квартиру в доме в стиле модерн и зажил там с женой и сыном. Когда я пришел к нему, он, даже не поздоровавшись, выпалил:

— Слушай, а ты, часом, не тот Хавьер Серкас, который написал «Мотив» и «Жильца»?

Так назывались две мои единственные книги, с их публикации минуло к тому времени больше десяти лет, но и в момент выхода никто, кроме моих близких друзей, их не заметил. Я изумленно кивнул.

— А я читал, — сказал Боланьо. — Даже вроде покупал.

— Так это ты, значит, был?

Он не засмеялся.

— Погоди-ка.

Он исчез в глубине коридора и вскоре вернулся.

— Вот они! — объявил он, триумфально потрясая моими книгами.

Я пролистал оба экземпляра, убедился, что они довольно потрепанные, и почти что с грустью констатировал:

— Да, вижу, ты их читал.

— Конечно. — И Боланьо улыбнулся краешком рта. Вообще он почти никогда не улыбался, но при этом все, что он говорил, звучало не слишком серьезно. — Я даже бумажки с земли подбираю и читаю.

Тут уже я улыбнулся.

— Я очень давно их написал.

— Да не извиняйся ты, — ответил он. — Они мне понравились, насколько я помню.

Я подумал, он шутит. Поднял взгляд от книг и посмотрел на него: нет, не шутил. И как бы со стороны услышал, как спрашиваю:

— Серьезно?

Боланьо закурил и немного подумал.

— Первую я не очень помню, — признал он. — Но там вроде был хороший рассказ про говнюка, который толкает знакомого бедолагу на преступление, чтобы закончить свой роман, — я не успел кивнуть, а он уже продолжал: — Что касается «Жильца», то, по-моему, это славная повестушка.

Боланьо вынес этот вердикт так естественно и убежденно, что я вдруг разом осознал: редкие похвалы друзей в адрес моих книг были продиктованы вежливостью или жалостью. Я не нашелся что ответить, и мне ужасно захотелось обнять этого кудрявого, хилого, плохо выбритого чилийца с тихим голосом, вот уже пять минут как моего знакомого.

— Ну что, — наконец проговорил я, — приступим к интервью?

Мы отправились в бар в порту, между биржей и волнорезом, и сели у панорамного окна, за которым в золотистом холодном воздухе утра величаво парили чайки и как на ладони лежала вся бухта Бланеса c причалом, где лениво качались рыбацкие лодки, и скалой Cа-Паломера вдалеке, отмечающей природную границу Коста-Бравы. Боланьо заказал чай с тостами, я — кофе и воду. Мы долго говорили. Он рассказал, что сейчас дела у него идут хорошо, потому что книги начали приносить деньги, но последние двадцать лет он был беден, как церковная крыса. Учебу он бросил еще ребенком, перепробовал кучу случайных занятий (единственным серьезным всегда оставалось писательство), во времена Альенде делал в Чили революцию, а при Пиночете сидел в тюрьме, жил в Мексике и во Франции, объездил весь мир. Несколько лет назад перенес очень сложную операцию и теперь вел в Бланесе аскетическое существование, не общаясь ни с кем, кроме своей семьи. Случайно так вышло, что в день нашего интервью генерал Пиночет, к ликованию сторонников, считавших его героем,