Читать книгу - "Дневник офицера - Абу Сарсенбаев"

и внимания не обращал — проголодаешься, мол, сама встанешь. На третий день испугался, спрашиваю ее:

— Надюша!.. Ты что, милая, болеешь?

— Нет.

— Что ж не ешь ничего?

— Не хочу.

— Болит, может, что?

— Нет.

— Ну, тогда!..

Вскочила, как будто ее змея ужалила:

— Сегодня же пойду! Понятно?!

Ну, я решил с ней построже быть — командир я или не командир!

— Куда ты пойдешь? В медсанбат? Обратно?

— Ах, вот чего вы добиваетесь? Вот что вам нужно? Я не в медсанбат пойду, а к майору! Жаловаться на вас! Какое вы имеете право столько времени меня без дела держать?

Я на нее прикрикнуть попробовал:

— Приказываю!

— Ты? Мне? Ха-ха! Не имеешь права!

И правда, не имею права: я старшина, а она младший лейтенант! Значит, по чину, она старше меня. Она, видите ли, до войны медицинский техникум окончила, ей поэтому, прямо на призывном пункте, младшего лейтенанта дали! Ну, что я с ней сделаю?

— Завтра вместе на задание пойдем. Со мной пойдешь.

— Спасибо! Не верю!

Тут я совсем обозлился:

— Потому и не посылал тебя, глупую женщину, что я Володин друг. Он бы и сам тебя не послал. А теперь, если так, — пропадай! Завтра же с нами пойдешь!

Выхожу из блиндажа, в душе все кипит. Вижу — недалеко эта русалка ушла, возле блиндажа сидит, винтовку чистит. Ну-ну, думаю, сейчас я тебя проучу! Если что-нибудь замечу, сам к майору пойду, пусть он тебя забирает, куда хочет переводит, только подальше от меня. Шагнул к ней, винтовку из рук ее взял, верчу и так и эдак, к чему бы придраться ищу. Не к чему! Блестит винтовка — ничего нельзя сказать. Не знаю, что делать, беру из стойки другую винтовку… Грязь, безобразие!

— Чья винтовка?! Э-это что такое? Почему не чищена?

— Вашего лучшего снайпера — Кундузбая. Хорошие охотники всегда кормят собак перед самой охотой.

Ну, что ей скажешь? Вызвал я Кундузбая. Отвел душу. На другой день пришлось, как сказал, втроем идти. Как уж я эту ночь провел — лучше не спрашивайте! Вышли мы из блиндажа. Сначала-то все как будто хорошо складывалось: дождь, грязь по колено, вся земля в сплошное месиво превратилась. Шагаем наугад, скользим по глине. Мы-то с Кундузбаем — люди привычные, идем, посмеиваемся, переглядываемся: «Хотела? На, получай!» А дальше и нам уже не до смеха стало — высветили нас немецкие ракеты. Ну, как будто это Надя нам несчастье принесла. Никогда такого не было, чтоб ракета вспыхнула чуть не над моей головой. А уж если нас фрицы увидели, ясно — начали за нами охотиться. Сразу застрочили их пулеметы; трассирующие пули кругом залетали, как мухи, мы получились в светящейся паутине. Тут только по земле ползи, а эта русалка шагает напрямик, голову задрала, чтобы мы не подумали, что она струсила! Потом мы поползли по-пластунски. Надя, конечно, отстает. Что делать? И правда, трудно ей — не может быстрее. Вернулся за ней. «Ну, — думаю, — тяжело тебе жить, апа! Не хотел бы я быть на — твоем месте!» И еще подумал: «Посмотрю я, какие у тебя будут глаза, когда ты будешь целиться не в мишень, а в живого человека. Большой ты груз на себя, девушка, взяла!..»

— А ведь есть у нас, Зеин, и кроме нее женщины-снайперы. Не так их много, но здорово стреляют.

— И Надя здорово стреляет.

— Не нравится тебе это?

— Не нравится. Очень я ее уважаю, агай, очень понимаю, что человек она пострадавший, что ей не легко. Все понимаю. Но не женское это дело. Володя нашим другом был — мстить за него мы должны. Мы это и делаем. А женщине тут не место.

— Верно, она сама иначе считает. И не в одном только Володе тут для нее дело. Сам же сказал, что у нее целое кладбище погибших.

— Если бы не это!..

— Ну, что же, притащила она тогда к ответу хоть одного немца?

— Притащила.

— Не удается тебе ее отчислить?

— Отчислишь ее, если она тогда, с первого же раза, двоих уложила! Я в свой первый раз — ни одного, а она двоих! И Кундузбай при этом был.

— Ветра не было?

— Не было. Хуже было — кругом вода. Пока мы к своему месту ползли, Кундузбай из себя выходил: «Зачем с ней связался? Какой уважающий себя моряк бабу на военный корабль берет? Доползли мы кое-как до гнезд… а там полно воды. Лезь туда, как в колодец. Сверху ливень так-ой, будто пули небо продырявили, снизу — по пояс воды.

Вот такое начало было у Нади. Я на другой день думал: «Хорошо хоть — отмучился! Теперь-то она и сама больше не пойдет, Поваляется в медсанбате и забудет о снайперстве — останется там». А она… Какой ей медсанбат? Здоровье у нее железное! И что интересно — с Кундузбаем она подружилась. Вражда дружбой обернулась. На задания только вместе ходят — куда она, туда и он за ней! Как бы она его и в самом деле туда не утащила… Она же его и не видит, смотрит на него пустыми глазами — о Володе плачет. А Кундузбай… Я их теперь сам на задания вместе назначаю. Все равно он за ней побежит. Пусть хоть дисциплину не нарушает. Да и лучше так, спокойнее — в случае чего, он ее вынесет. Хороший он парень, настоящий джигит, бесстрашный, лучший мой снайпер! Жаль его.

— Ты и правда как отец взрослых детей сделался! Кто из вас троих старше?

Зеин улыбнулся:

— Она, кажется. На год. А про Кундузбая я вам ведь уже когда-то рассказывал. Помните, про первый мой выход разговор у нас был? Как я тогда опозорился. Так тот джигит — Кундузбай и был! Смешно? Майор мне его прислал, как только решили взвод снайперов создать. Вот это была встреча!.. Друг друга увидели и давай хохотать. Хороший он парень — бесхитростный, что на уме, то и на языке; посмеется так посмеется, обругает так обругает, а полюбит — жизнь за друга отдаст. Если меня убьют, он за меня мстить будет, как я за Володю… Я его, когда в первый раз увидел, за степняка принял. А он, оказывается, каспийский рыбак. Там они и правда все прирожденные стрелки — с винтовкой на свет рождаются. Недаром он меня тогда поддел. Они там из поколения в поколение охотой на тюленей промышляют — зимой тюленей из винтовки бьют. Да еще не как-нибудь охотятся, а прыгая с льдины на льдину. Чего такого учить? Он