Читать книгу - "Солдаты Саламина - Хавьер Серкас"

в родительской спальне. Оттуда они уловили стук в дверь, незнакомые голоса в наспех прибранной столовой, шаги форменных сапог, поднимающихся по лестнице и бродящих по второму этажу, а потом увидели и сами сапоги: одни, пыльные и потрескавшиеся, ждали у двери; вторые, тоже старые, но недавно начищенные и оттого бравые, прошлись по плиточному полу, и тогда Анжелатс и братья Фигерас, стараясь не дышать, услышали, как мягкий, но опытный в отдаче приказов голос просит подготовить ему эту спальню для ночлега. Когда сапоги покинули комнату, трое дезертиров, почти не сговариваясь, приняли единственное возможное решение и, уповая на то, что только быстрота может перевесить безрассудство их маневра, выскочили из укрытия. Ни на кого не глядя и стараясь не выдать спешку напряженностью движений, они спустились по лестнице и перешли кухню, двор и шоссе, счастливо обезличенные своей формой, равнявшей и мешавшей их с солдатами, которые в доме или вокруг дома ждали своей очереди ужинать, отдыхали и перебирали снаряжение с безропотной сдержанностью будущих апатридов.

С того дня братья Фигерас и Анжелатс жили в лесу. Вне сомнения, им эта жизнь давалась легче, чем Санчесу Масасу: они были молоды, вооружены, хорошо знали местность, знали многих местных; к тому же, как только отряд республиканцев ушел на следующее утро из Кан-Пижема, мать Фигерасов стала носить им вдоволь еды и притащила теплых вещей. Днем они бродили по лесу, не удаляясь от Корнелья-де-Терри и шоссе на Баньолес и следя за перемещением войск, а ночевали в заброшенном амбаре рядом с Мас-де-ла-Каза-Нова. Удивительно, что они повстречали Санчеса Масаса только на четвертый день после того, как поселились (этот глагол здесь, разумеется, — преувеличение) у Мас-де-ла-Каза-Нова, ведь он пришел туда в тот же день, что и они. Шестьдесят лет спустя и Жоаким Фигерас, и Даниэл Анжелатс совершенно ясно помнили то утро, когда впервые его увидели — шум ломающихся веток во вспугнутой тишине леса и худощавую фигуру слепца в куртке с воротником из овчины и разбитыми очками в руке, на ощупь пытавшегося выбраться из каменистого и заросшего сухого русла. Помнили, как остановили его, как целились из пистолетов, как бесконечно долго и подозрительно расспрашивали, и все это время и они сами, и Санчес Масас — который в ходе того первого разговора, или допроса, незаметно сменил тон с некрасивого трусовато-умоляющего на высокомерный, почти патерналистский, как у человека, который превосходит собеседника не только возрастом, но и умом и хитростью, — пытались угадать намерения другой стороны, а как только угадали, Санчес Масас представился и предложил им баснословное вознаграждение за помощь в переходе на франкистскую территорию. Воспоминания Жоакима Фигераса и Даниэла Анжелатса совпадают в том, что, едва Санчес Масас назвался, Пере Фигерас понял, кто перед ним, и это может показаться странным, но отнюдь не невозможно: Санчеса Масаса к тому времени давно знали во всей Испании как писателя и как политика, и Пере Фигерас, почти не выезжавший из своей деревни, кроме как на защиту Республики, вполне мог видеть его имя и фотографии в газетах и читать его статьи. Так или иначе, Пере — который взял на себя командование всей тройкой, хотя никто его не просил, — сказал Санчесу Масасу, что перевести на ту сторону у них не получится, но он может остаться с ними до прихода франкистов. Договор, гласный или негласный, состоял в следующем: сперва они защищают его своей молодостью, своим оружием, своим знанием местности и знакомством с местными, а потом он защищает их своей непререкаемой властью иерарха. От такого предложения нельзя было отказаться, и хотя Жоаким поначалу возражал, мол, зачем в нелегкую пору взваливать на себя полуслепого, да еще такого, который в случае поимки республиканцами обеспечит всем им место у стенки, в итоге ему пришлось подчиниться воле брата.

Жизнь дезертиров не слишком изменилась — просто теперь еду, которую приносила в лес мать Фигерасов, ело четыре рта, а в заброшенном амбаре у Мас-де-ла-Каза-Нова спало четверо, поскольку они решили, что Санчесу Масасу безопаснее не возвращаться в стог близ Мас-Борреля. Любопытно (а может, логично, может, забвение всегда прожорливее поглощает решающие моменты жизни), что ни Жоаким Фигерас, ни Даниэл Анжелатс не могут похвастаться четкими воспоминаниями о тех днях. Фигерас, у которого острая, но скоротечная память, часто заводящая его в бесцельные лабиринты, помнит, что встреча с Санчесом Масасом на миг спасла его от скуки, поскольку тот очень подробно, с интонациями, которые тогда поразили Жоакима торжественностью, а с годами стали звучать в воспоминании как манерные, рассказал им про свои злоключения на войне, но когда они в ответ рассказали про свои — наверняка куда более кратко, беспорядочно и топорно, — напряженная, нетерпеливая скука, одолевавшая их в последние дни, навалилась снова. По крайней мере, на него с Анжелатсом. Жоаким Фигерас прекрасно помнит и следующее: пока он сам и Даниэл предавались разным изощренным способам убивать время, его брат Пере и Санчес Масас без конца беседовали, привалившись к стволу дуба у кромки леса. Он будто видел их вживую: вот они, апатичные, небритые, очень тепло одетые, лежат, и пока лежат, коленки их торчат все выше, а затылки сползают все ниже, лежат почти что спиной друг к другу, курят самокрутки или остругивают веточки, иногда поворачиваются к собеседнику, но в глаза не смотрят и уж точно никогда не улыбаются, словно не стремятся убедить другого или совпасть с ним во мнениях, просто хотят быть уверены, что ни одно слово не канет в пустоту. Он не знал, о чем они говорили, или не хотел знать; знал только, что не о политике и не о войне, иногда ему казалось (без особых оснований), что о литературе. Вообще-то, Жоаким Фигерас, у которого с братом никогда не было взаимопонимания (он нередко насмехался над ним на людях, но втайне восхищался), испытал укол ревности, увидев, как Санчес Масас за несколько часов сблизился с Пере так, как ему самому не удалось сблизиться за всю жизнь. Что касается Анжелатса, чья память слабее, чем у Фигераса, то его свидетельство никак не противоречит свидетельству его тогдашнего и нынешнего друга и даже, возможно, дополняет его некоторым анекдотическими подробностями (Анжелатс, к примеру, помнит, что Санчес Масас писал крохотным карандашом в записной книжке с темно-зеленой клеенчатой обложкой, и это, вероятно, доказывает, что дневник писателя — действительно ровесник событий) и одной не такой уж анекдотической. Как обычно бывает у пожилых людей, которые вот-вот потеряют память и под конец лучше помнят события далекого дня в детстве, чем случившееся пару часов назад, воспоминания Анжелатса удивительно подробны. Не знаю,