Читать книгу - "За тридевять земель - Сергей Артемович Маркосьянц"

— А может, отпустить тебя насовсем?

Без улыбки и без злости. Спросил ровно, буднично. Но в голосе было что-то такое, от чего сердце Груздева сжалось, точно по нему — голому и чувствительному — стеганули плетью. Накануне, когда проходили через село Алексеевское, один солдат зашел домой и не вернулся.

Скрипнул зубами:

— Разрешите стать в строй.

И тогда командир роты неожиданно сказал:

— Не разрешаю.

Глянул на часы:

— Даю тебе два часа. Догонишь в 14.00. Отходим в сторону станицы Шкуринской.

Не шел, а бежал он по улицам. Винтовку то закладывал за спину, то нес в руках. Пересек полстаницы и никого не встретил. Где-то гудели самолеты, слышались отдаленные взрывы. Не было только человеческих голосов.

Он бежал и чувствовал, как пустота и мертвое молчание разрушают что-то в нем, куда-то уносят по частям и делают как бы несуществующим.

Еще издали увидел развалины Олиного дома. Остановился. Перед глазами плыли круги. Но это, наверное, оттого, что долго бежал. Пошатываясь, дошел до своей калитки. Дом был на замке. Покинутый, пустой и как будто уже не принадлежащий ему.

Он сел на крыльцо и долго сидел, глядя в землю и ничего не понимая. В небе послышался тяжелый гул самолетов. Бомбы падали неподалеку. Они обрушивались на землю с тяжелым всеподавляющим грохотом. Но он так и сидел, бездумно глядя на утоптанную дорожку. Разрывы бомб утратили для него свой устрашающий смысл: здесь, у порога родного дома, он почувствовал всем своим существом, что рушилось и катилось в бездну самое большое. Вся жизнь, весь мир. И оттого, что это было непоправимым, остальное уже не имело значения.

Но в нем уже жил солдат. Откуда-то из подсознания прозвучал голос командира роты: «Догонишь в 14.00».

И он встал, взял винтовку на ремень и вышел на улицу. И тотчас увидел старушку Тимофеевну, живущую напротив.

— Где наши? Живы?

— И-и... Хведор, шо ж воно робыця?

Она приняла его почему-то за Федора.

— Где бабушка и Симочка, живы?

— Живы воны. За станицей ховаются. Уси там. В бугелах.

Бугелы — овраги у реки. Но до них далеко. Он метнулся к переулку, но его остановила Тимофеевна:

— А Краевым бумага пришла. Вбыто...

— Кто убит?

— Маты. А дочки тут нема и ны чуть, де вона.

Он снова бросился к переулку и уже издали крикнул:

— Бабушка, я не Федор, а Анатолий. Если не найду своих, так вы им передайте, что заходил. Скажите, Анатолий заходил, Анатолий...

А ночью, врубываясь в землю лопатой, в кровь разбивая ладони, звал пересохшими губами: «Оля, где ты? Оля, ты слышишь? Что же это? Что?»

Он спрашивал у ночи. Она была многоголосой, но у нее не нашлось для него ни одного слова. Ни одного. И он затих. Вытянулся в окопе во весь рост и до утра смотрел в пустую темень.

Где-то там, в ночи, вступал в станицу Вилли Мюллер. Тысячи Мюллеров. Но Груздев не видел никого. И ничего. Перед ним была пустота.

На рассвете немцы вошли в соприкосновение с ротой. Густой цепью выткнулись они из балки, веером рассыпая автоматные очереди и горланя во всю глотку. Груздев не стрелял. Примкнул к винтовке штык и ждал. И когда послышалась команда: «Встать! В контратаку, вперед!» — оттолкнулся руками от бруствера и ринулся вниз. Он сразу же увидел этого немца. Может быть, даже наметил его, когда был еще в окопе. У него широкая грудь и автомат, пляшущий на животе. Огненная струя опалила щеку. Груздев рывком ушел в сторону, сделал скачок вперед и сразу оказался от немца в двух шагах, точно перенесся по воздуху. Он хотел колоть в грудь, но в самое последнее мгновение левая рука сама собою потянула винтовку вниз — в ребрах штык может застрять. Об этом ему говорил кто-то. Немец выпустил автомат, заслоняя ладонями живот. Штык вошел в тело с мягким хрустом. И еще Груздев заметил: глаза у немца выпученные.

Это произошло в четырех километрах от станицы. Тот немец был первым, которого он увидел вот так близко и убил. И потом, чтобы освободить штык, оттолкнул ногой.

— У меня кончился табак.

Булавин протянул кисет.

— Бумага внутри. Но может быть, не стоит. Поешь, а потом закуришь.

Булавин подвинул к нему котелок.

21

Ночью полк обошел Познань. В городе гремел бой.

Частые вспышки ракет, зарницы артиллерийских выстрелов полыхали в полнеба.

Полк уходил все дальше, на запад; пляшущее зарево отодвигалось, но не гасло. Позади оставался крупный гарнизон противника. Зато впереди ни огоньков, ни выстрелов. И это было непривычным.

Алябьев сказал:

— Вот уж действительно: ни фронта, ни тыла. А немцы где-то тут. Тут!

Дважды делали привал. Потом снова отсчитывали километр за километром, а противника все не было. Но он находился поблизости. И это чувствовал не только Алябьев. Такое трудно объяснить. По каким-то неприметным признакам складывается убеждение: враг рядом. Может быть, это один из тех инстинктов, которые приглушенными живут в человеке от самого рождения и обостряются, вступают в активное действие только на войне. Может быть, это — сложнейшая и еще необъясненная работа мозга. Что бы это ни было, оно не обманывало. Враг рядом!

Груздев оглянулся. Грохот боя доносился теперь с востока; город светился узкой полоской, придавленной к земле. Небо налилось темнотой и, отяжелевшее, опустилось к самым верхушкам сосен.

Наклонился к младшему лейтенанту:

— Может, выдвинем еще один головной дозор. Дорога все время в тени, ни черта не видно.

В первый раз они попробовали это прошлой ночью. Дозоры шли друг за другом. За ними — ядро взвода.

— Давай. Дистанция сто пятьдесят метров. Не больше.

И снова шли молча. Семиренко кивнул на руку:

— Все еще дергает?

— Прорвется! Шире шаг, славяне!

Семиренко посмотрел на Груздева, потом на дорогу и ничего не сказал. Серые бескрайние леса теснили автостраду справа и слева, а где-то впереди, во мгле, втягивали ее в себя и, может быть, растворяли в своем чреве.

Мгла и тишина — чужая и враждебная — настораживали и, казалось, пропитывали воздух тревожным напряжением.

Но ни смутное беспокойство, ни боль в руке не могли заглушить в Груздеве того нового чувства, которое поселилось в нем в эти последние дни. Оно жило рядом со всегдашними заботами, жило само по себе и охватывало его все сильнее. Тревожное, ожесточенное и радостное. Где же эта долгожданная черта, за которой начнется распроклятая земля? Он должен дойти до