Читать книгу - "Самоучитель опричника. История политического розыска в России в XV–XVIII веках - М. М. Кром"

между Россией и Великим княжеством Литовским польско-литовская армия подошла к городку Гомелю. Тамошним наместником великого князя Московского был князь Дмитрий Щепин Оболенский, и ему надлежало оборонять город от противника. Но после того, как часть гомельского гарнизона перешла на сторону неприятеля, крепость без боя досталась литовцам, великодушно отпустившим Д. Щепина (предварительно его ограбив!) восвояси. Когда неудачливый воевода явился в Москву, его назвали «изменником» и бросили в темницу.

Итак, в середине XVI века в законодательстве имелось лишь два состава преступления, которые можно считать политическими: «крамола» и сдача города врагу, — причем они не были выделены в какую-либо особую группу по сравнению с иными тяжкими преступлениями неполитического характера. Лишь в Соборном уложении 1649 года появилась специальная глава, — «О государьской чести и как его государьское здоровье оберегать», — специально посвященная политическим преступлениям: умыслу против жизни и здоровья государя, различным видам измены царю и государству, «скопу и заговору» против царя и властей. Но хотя в предшествующий период эти виды преступных деяний не были законодательно определены и систематизированы, на практике они, как мы вскоре увидим, уже с конца XV века инкриминировались тем или иным лицам, становившимся жертвами политического розыска.

Во времена Ивана III

От времени Ивана III (1462–1505) никаких документов по интересующей нас теме не сохранилось, и единственным источником, проливающим свет на первые шаги политического розыска, являются летописи. Так, в январе 1493 года в Москве были казнены князь Иван Лукомский, латинский толмач Матияс Лях и двое братьев-смольнян Селевиных. Летописец так передает суть предъявленных им обвинений: Селевины были казнены за то, «что они посылали з грамотами и с вестми человека своего Волынцева к князю великому Александру Литовскому[1]. А князя Ивана Лукомского послал к великому князю (Ивану III. — М. К.) служити король польский Казимир, а к целованию его король привел на том, что ему великого князя убита или окормити зельем, да и зелье свое с ним послал, и то зелие у него выняли». За неимением документов по этому «делу» нам трудно судить о том, насколько обоснованными были эти официальные обвинения: действительно ли смольняне Селевины являлись литовскими шпионами, а князь Лукомский по заданию короля Казимира[2] готовил покушение на жизнь Ивана III, или казненные лица стали жертвами охватившей московский двор в разгар военного конфликта с Литвой «шпиономании»?

Как бы то ни было, приведенный эпизод представляет несомненный интерес для истории политического розыска. Прежде всего он явно свидетельствует о том, что и умысел на жизнь государя, и шпионаж (пересылка грамотами с неприятелем), квалифицированные как государственные преступления лишь в Соборном уложении 1649 года, в реальности считались таковыми еще в конце XV века (и соответственно карались). Кроме того, хотя в летописном сообщении перед нами предстает лишь финал этого драматического эпизода, но некоторые детали рассказа позволяют судить о процедуре розыска, предшествовавшего казни.

Так, в качестве вещественного доказательства фигурировало некое «зелье», изъятое у арестованного князя Ивана Лукомского. Еще одна интересная подробность: по словам летописца, Лукомский оговорил князя Федора Бельского, заявив, что тот «хотел бежати от великого князя в Литву. И князь великий (Иван III. — М. К.) за то велел князя Федора изымали, да послал его в заточение в Галичь». Значит, побег в соседнее государство (в тот момент — вражеское!) рассматривался как измена, и даже само намерение бежать за рубеж считалось преступным. Примечательно и то, что одного показания арестованного оказалось достаточно, чтобы на несколько лет упрятать заподозренное лицо за решетку: Ф. И. Бельский просидел в заточении до 1497 года. Поскольку арестован он был в декабре 1492 года, а казнь князя Лукомского и его «товарищей по несчастью» произошла 31 января 1493 года, то получается, что следствие по одному из первых известных нам политических дел продолжалось несколько месяцев.

Прошло чуть меньше четырех лет, и москвичи снова стали свидетелями казней: так ударами топора «государь всея Руси» пытался разрубить узлы, в которые запутались отношения в его собственной семье. В монархических государствах вопрос о престолонаследии всегда был одним из важнейших; он же давал многочисленные поводы к проведению тщательнейшего розыска, причем участь обвиненных или хотя бы заподозренных нетрудно было предугадать. До самого конца 1490-х годов вопрос о том, кто будет наследником Ивана III, оставался открытым. Смерть его старшего сына Ивана Ивановича Молодого в 1490 году породила династическую проблему. Вокруг сына покойного, Дмитрия-внука (в 1497 году, когда разыгрались описываемые ниже события, ему исполнилось 14 лет), образовалась придворная «партия», главой которой была мать мальчика — Елена-волошанка, дочь молдавского господаря Стефана Великого. Естественно, этот придворный кружок хотел бы видеть на престоле своего кандидата. Но имелся и другой претендент — сын Ивана III от второго брака (с Софьей Палеолог) Василий. Он был знаменем соперничающей группировки, душой которой была мать 18-летнего княжича, Софья.

Итак, две женщины-соперницы, две противоборствующие партии. Гром грянул в декабре 1497 года, когда великий князь Иван Васильевич «всея Русии» положил опалу на сына своего Василия — посадил его «за приставы на его же дворе», то есть, иными словами, — под домашний арест. Если верить летописцу, был раскрыт целый заговор: от своего дьяка Федора Сгромилова княжич Василий узнал, что «отец его, князь великий, хочет пожаловате великим княжением Володимерским и Московским внука своего князя Дмитрея Ивановича…», после чего якобы возник дерзкий замысел, в который, помимо Ф. Сгромилова, были посвящены некоторые служилые люди — дети боярские, «а иных тайно к целованию (креста. — М. К.) приведоша на том, чтобы князю Василью от отца своего великого князя отъехали, да казна пограбите на Вологде и на Белеозере и над князем над Дмитреем израда (измену, вероломство. — М. К) учините». Если такой замысел и существовал, он остался нереализованным. Мы же спустя пятьсот лет не можем, за неимением данных, проверить это летописное сообщение. «И изведав то и обыскав, — продолжает летописец, — князь великий Иван Васильевич злую их мысль, и повелел изменников казните: и казниша их на Москве на реце (на льду. — М. К.) шестерых», а «иных многих детей боярских велел князь великий в тюрму пометати». Опала постигла и жену Ивана III, великую княгиню Софью — мать Василия: к ней-де «приходиша бабы с зелием; обыскав тех баб лихих, князь великий велел их казните, потопите в Москве-реке нощию, а с нею с тех мест нача жити в брежении». Как видим, розыск по делу о неудавшемся заговоре (если таковой имел место в действительности) принял впечатляющие масштабы; велико было и число репрессированных лиц.

Казалось, партия Дмитрия-внука и Елены Волошанки взяла верх. Ее триумф достиг апогея, когда