Читать книгу - "Они не пройдут! Три бестселлера одним томом - Иван Всеволодович Кошкин"

в деревянном двухэтажном доме в Сокольниках. Женя ушел из школы и поступил в школу ФЗУ при ЗИСе — надо было помогать семье, а в школе кормили обедами, и через полтора года Женю могли взять на завод. Пришлось расстаться с мечтой поступить в институт имени Баумана, но Протасову казалось, что теперь это просто невозможно. Ведь даже его модель истребителя, для которой он сам собрал маленький бензомотор, выточив детали на станке в лаборатории по технике Московского Дома пионеров[44], сняли со стенда вместе с почетной грамотой. Ту самую модель, про которую отец, гордый за старшего сына, в шутку сказал: такой самолет не стыдно показать самому Поликарпову. Теперь Женя Протасов был сыном врага народа, и маленький истребитель уже не мог стоять на стенде среди работ честных пионеров и комсомольцев. Жене казалось, что бесконечная серая стена навсегда перекрыла выбранную еще в детстве дорогу — ему уже никогда не стать авиаконструктором. Нет, был, конечно, один путь. Протасов мог публично отречься от своего отца, заявить на комсомольском собрании, что не желает иметь ничего общего с изменником. Но Женя любил папу и ни за что не предал бы его.

В школе ФЗУ вчерашнему отличнику пришлось тяжело — ребята здесь были совсем не те, что в прежнем классе. Трижды его били — Женя раньше не дрался и не умел дать сдачи. В четвертый один из учеников — здоровяк, старше на два года, сказал, что всякой контре на советском заводе не место. Бог знает, откуда они узнали, но Протасов пришел в себя, когда преподаватель — старый мастер, начинавший в 1912-м на «Руссо-Балте», оторвал его от избитого в кровь обидчика. Выслушав обе стороны, мастер что-то тихо сказал здоровяку. Тот сразу притих, втянул голову в плечи и пошел умываться, а преподаватель отвел Женю в мастерскую и, убедившись, что рядом никого нет, заговорил с ним. «Мне неважно, в чем обвинили твоего отца. Он — это он, ты — это ты. Дети за отцов не отвечают, не бойся. Учись и работай, а то, что сдачи дал, молодец, так и надо». Больше к Протасову не лезли.

Женя, теперь уже Женька, Жека, научился давать сдачи, но страх побороть так и не сумел. Закончив школу, он начал работать на ЗИСе и теперь наконец мог помогать семье деньгами. Мама продолжала бороться за отца, писала и в наркомат, и Калинину, даже Сталину. Она доказывала, что ее муж — член партии с 1918 года — не мог быть предателем, но все было напрасно. А Женька однажды поймал себя на мысли, что лучше бы мама перестала писать, пока не стало хуже. Он ненавидел эту свою подлость, но страх был сильнее — за себя, за маму, за брата и сестру.

Когда началась война, Протасова призвали в армию. Как квалифицированный рабочий, закончивший восемь классов и школу ФЗУ, Женька был отправлен в танковую школу. Учиться было легко, да и сама армейская жизнь казалась не такой уж тяжелой, в конце концов, в его жизни был поворот и покруче. Но страх никуда не делся. Когда на политинформации комиссар сказал о врагах и шпионах, что подняли голову в это тяжелое время, о необходимости хранить бдительность, Протасов сжался в комок — ему показалось, что все смотрят на него. Отправку на фронт он воспринял с облегчением. Ведь если он сумеет отличиться, совершит подвиг — это как-то поможет маме, и она окажется не только женой врага народа, но и матерью героя.

Казалось, ему наконец повезло — младший сержант Протасов попал в знаменитую 4-ю танковую бригаду, о которой писали в газетах, да еще в отмеченный наградами экипаж старшего лейтенанта Петрова… Но война оказалась совсем не такой, как в книгах. Холод, грязь, четыре часа сна в сутки и холодный сухой паек — ничего героического. На Наре они четыре дня стояли в обороне, каждый день меняя позицию. Утро начиналось с того, что геройский экипаж старшего лейтенанта Петрова с угрюмым матом рыл окоп для танка. Затем начинались часы напряженного ожидания, Безуглый и Осокин громко рассуждали, появятся немцы или нет, старший лейтенант сидел молча, не вступая в разговор. И все это время мимо шли, вернее, бежали, остатки наших разбитых частей — без оружия, без командиров.

А потом был тяжелейший марш на Чисмену, глупая ошибка с бревном и страшные слова командира: «Еще одна такая контра — Особый отдел с тобой разбираться будет». Женька не понимал: старший лейтенант сказал в сердцах, он, скорее, даст в зубы, в крайнем случае — пристрелит лично, но не выдаст своего человека. Наводчику казалось, что теперь в глазах Петрова младший сержант Протасов — абсолютно бесполезный, если не вредный, человек. Одним словом, враг, а узнать, что Женька еще и сын врага, это вопрос времени. И хотя командир больше ни разу не сказал ничего подобного и даже хвалил своего наводчика, Протасов замкнулся в себе. Дважды ему казалось, что жизнь все-таки повернулась к нему лицом, первый раз, когда в бригаду приехали делегаты, и потом после парада. Но каждый раз отступивший было страх возвращался, и Женька вздрагивал, если слышал, как его зовет командир.

Этот бой — первый для него — что-то изменил в наводчике. Он увидел смерть, на его глазах люди падали на снег и больше не поднимались. Когда немецкая зенитка при нем сожгла БТ, Женька вдруг понял — то же самое в любой момент может случиться с ним. Один снаряд, один осколок, вроде тех, что иссекли лицо командира, и младший сержант Протасов перестанет жить. Такая мысль странным образом перечеркивала его страхи. Впервые за три с лишним года Женька почувствовал себя по-настоящему живым. Младший сержант Протасов все еще боялся, но это был ужас перед боем новичка, «небывальца», хотя со стороны, наверное, перемену вряд ли заметили. Он все еще вздрагивал от окриков командира, он двигался, как во сне, но теперь Женька изо всех сил старался победить свой страх, потому что от этого зависела его жизнь и жизни его товарищей.

Когда поступил приказ идти обратно, младший сержант твердо решил — он все расскажет Петрову. Командир поймет, ведь понял же тогда в школе Михаил Матвеевич. Загружая вместе со всеми снаряды, Женька улыбался, и Безуглый ехидно прошелся по этому поводу, и они смеялись все вместе, а потом командир сказал, что он после первого боя сам смеялся, как дурак, — истерика случилась. Протасов чувствовал, что в нем растет какое-то