Читать книгу - "Окопная правда Чеченской войны - Анатолий Тишин"

— Кто такой? — кивает в сторону убитого авианаводчик.

— Не знаю, — отвечает лейтенант — старший на МТЛБ, — говорят, разведчик сидел в башне. Не наш…

Подходят еще солдаты. Распеленывают брезент. Лицо погибшего. Сине-черное от страшного взрыва внутри машины. Никто его не узнает. Отходят качая головами. Опять пеленают тело в брезент.

«Вертушка» касается земли и, пригибаясь от ветра, раненых начинают перетаскивать в вертолет. Последним на носилках несут «двухсотого» — так на военном сленге называют убитых.

Раненые — «трехсотые».

Закрываются двери и, взревев движками, вертушка отрывается от земли, с глубоким креном, «опрокидывается» в пропасть за дорогой, но тут же выравнивается и исчезает за скатом горы.

МТЛБ, привезший раненых, грузят ящики с боеприпасами. Патроны, снаряды, выстрелы к РПГ. Наконец, изрядно осевшая под грузом боевого железа, тяжело урча движком уходит за поворот на передовую.

Над окраиной аула жирно и густо стелется дым горящей «семьдесят двойки»…

На этой войне много легенд сложили о подвигах десантников, спецназовцев. И это правильно — «спецы» покрыли себя громкой славой. Но все же главный пахарь этой войны — пехотинец. Именно пехота отмеряла гусеницами своих БМП и танков весь долгий путь от Грозного до предгорий Кавказского хребта.

Обычный пехотинец с автоматом «калашникова» в руках, «мухой» за плечами и гранатами, в оттопыренных штопаных-перештопаных карманах брал Шали и Самашки, Аргун и Грозный, Первомайское и Бамут.

Он познал за эти месяцы и опьянение побед, и бессильную ярость неудач. Он терпел голод и холод, жрал конину, пил из луж. В двадцатый раз зашивал ползущую по швам, выходившую все мыслимые сроки «мабуту».

Пехотный офицер, не отличимый от своих солдат, в грязи, в поту, в мазуте и гари вел своих солдат на штурм опорных пунктов и сел, сбивал с горных вершин засады, стиснув зубы организовывал бой в окружении, вытащив один патрон из магазина и спрятав его в карман.

Чеченская война — это памятник нашему русскому солдату-герою. Пахарю, Мученику.

…Видимо, Лев Толстой что-то перемудрил, но на войне очень сложно оставаться Пьером Безуховым. Сторонним наблюдателем. Бесстрастным свидетелем. Уже через сутки в сознании прочно закрепляются два понятия: «мы» и «они». Мы — это русские. Армейцы, эмвэдэшники, штурмующие эти горы. «Они» — «чехи», «духи», «нохчи» — чеченцы, дерущиеся против нас. Бьет артиллерия — «наши работают». Прошелестела пуля над головой — «их» снайпер целил. Да и тебя самого уже вскоре видят «своим». А привыкнув к тебе, оценив крепость твоих нервов, послушав за стаканом чая или водки твои мысли, тянут за рукав: «Пошли, снимешь «душка» подстреленного». «Там оружие захватили — идем покажу».

Нет, Пьером Безуховым на войне быть невозможно. Разве что иностранец может быть здесь таковым. Впрочем, доморощенных «иностранцев» среди пишущих о Чечне хватает. По большей части те, кто любит говорить: «Эта страна» и имеет удивительную привилегию — за считанные часы находить и брать интервью у Дудаева…

В войсках этому генералу дали кличку «Шаман».

— Во, видишь, Шаман опять колдует… — уважительно говорит мне пожилой солдат-контрактник, показывая на вершину горы. Там еле видный сидит, склонившись над картой генерал…

Отсюда, с вершины, открывается странный, почти мистический вид. Подпирает горизонт седой от снегов Кавказский хребет, а у его подножия, между холмов, раскинулись кишлаки. Те самые, за которые мы деремся. И война разворачивается под нами, как в странном театре, приближенная к глазам артиллерийской оптикой. Перебегают солдаты, ведут огонь танки, горят дома. И в душе вдруг рождается странный холодок прикосновения к чему-то высокому, закрытому для человека.

Там, внизу в сплетении улочек, среди стен, заборов, садов, дерутся насмерть в крови, поту, ярости сотни людей, для которых мир сузился до прорези прицела, в который ловят движение врага. И им невдомек, что сверху за всеми ими наблюдает кто-то еще.

Я зачарованно долго слежу за боем, пораженный этой неповторимой возможностью вдруг увидеть войну со стороны, с высоты. С тех вершин, с которых разве что древние боги наблюдали за жизнью людей…

Шаманов — легенда нашей группировки. Солдаты его почитают как бога. И причин тому предостаточно. Он бережет людей. Воюет расчетливо, хладнокровно.

Генерал — бывший десантник. Лишь после академии он сменил эмблемы с парашютами на общевойсковые.

Чеченцы боятся одного его имени. Истерично докладывают о наших успехах, преувеличивая нас как по численности, так и по качеству. Почему-то величая все наши бригады «спецназовскими». Мы, впрочем, не в обиде. Греет, так сказать, самолюбие.

Штаб «Шамана» развернут на вершине горы, господствующей над местностью. Внизу — кишлак — его взяли три дня назад стремительным броском. Не ждали «духи» такой скорости от «Шамана». Откатываясь с перестрелками, они рассчитывали, что армейцы остановятся передохнуть, перегруппироваться. Ведь сколько уже пройдено. Коммуникации растянуты. Пополнений нет. Но генерал решил иначе. И буквально на плечах чеченцев ворвался на эту высоту. «Чехи» только-только окопы начали рыть, когда моторизированные группы сбили их с высот. Этот бросок был полной неожиданностью. И «духи» побежали, бросая в панике технику, вооружение, амуницию. Армейцы захватили крупный узел связи, склады с боеприпасами и амуницией.

Сейчас генерал управлял боем. Что-то чертил на карте. Размышлял. Наконец, подозвал комбригов.

— «Духи» закрепились вот здесь и здесь, указывает он точки на карте. — На обратных скатах вот той высотки у них минометы. С этой вершины они простреливают аул. Виктор Васильевич, — обращается он к одному из командиров, — силами штурмовой группы и разведчиков надо сбить их с этой высоты и закрепиться там. Оттуда и кишлак как на ладони, и минометы «духов» с обратных скатов собьете. Готовьте людей. В одиннадцать нанесут удар «Ураганы» — вот сюда и сюда. С одиннадцати тридцати до часу будет работать авиация. А потом уже ваша очередь…

После постановки задач вершина пустеет, и генерал садится на раскладной стульчик и надолго замирает, наблюдая за полем боя под ним.

Вздрогнула гора от грохота разрывов «Ураганов». Салютом расцвели в небе гроздья тепловых ловушек, отстрелянных штурмовиками. Ахнули разрывы бомб. Вся огромная военная система группировки пришла в движение согласно воле своего командующего.

— Сюда даже генерал Ермолов не дошел, — говорит вдруг генерал.

И в этих словах его то ли скрытая гордость от того, что он, русский генерал, доделывает сегодня то, что не успел, не мог полтора века назад другой русский генерал. А может быть, горечь от того, что спустя полтора века русскому солдату вновь приходится с оружием в руках усмирять эти горы, поливать их своею кровью. Кто знает…

…Штурмовая группа готовилась к выходу. Кто-то торопливо доковыривал ножом тушенку из банки, кто-то набивал пулеметную ленту. Кто-то дремал, положив голову на бронежилет. Молодые ребята. Пулеметчик в «бандане» — рокерской косынке. Снайпер — в перчатках с обрезанными пальцами. Гранатометчик светлый в очках, с наушниками плеера в ушах. Если бы не оружие, не амуниция, не эти горы — то один в один — молодежная «тусовка» где-нибудь в Москве или Ярославле. Но здесь война и мальчишки готовились к ней. Это штурмовая группа бригады. Те, кому приходится идти первыми, взламывать духовскую оборону, драться насмерть. Мальчишки? Бойцы!