Читать книгу - "Они не пройдут! Три бестселлера одним томом - Иван Всеволодович Кошкин"

от души, и здесь, на сыром ночном поле, в нескольких километрах от врага, это было очень серьезно.

— Ну… Ну, вылечил я тут одного от воспаления легких, — тихо сказал старшина, глядя прямо перед собой.

До Трифонова не сразу дошло, что имел в виду комвзвода, и когда он понял, ноги стали как ватные. В его роте…

— Кто-то из пополнения? — негромко спросил Гольдберг.

— Нет, из наших. Боец Коптяев.

— Почему не доложили? — Шок Трифонова сменился гневом.

— Симуляция — то же самое, что самострел, — заметил комиссар.

— Товарищ комиссар, поймите вы меня, ну доложу я — Коптяева под трибунал…

Спокойствие изменило Медведеву, он почти кричал шепотом, прижав огромные кулаки к груди, это было бы смешно, если бы не выглядело так страшно.

— Под трибунал, под расстрел, понимаете?

Он торопился высказать все, пока его не прервали, и Трифонов вдруг подумал, что этот огромный, сильный и жесткий с виду человек изо всех сил защищает своего струсившего бойца, даже не думая о том, что с него самого могут строго спросить за то, что не доложил о происшествии.

— Ну, сорвался он, начал кашлять, жаловаться. Я ему раз дал, сказал, что повторится — сам убью. А если под трибунал…

— Это произошло на людях? — резко спросил комиссар.

— Да, — снова опустил голову Медведев.

— Плохо, — сказал Гольдберг и повернулся к Николаю: — А вы что скажете, товарищ политрук?

— Я? — Трифонов вздрогнул от неожиданности.

— Вы, вы, — нетерпеливо подтвердил Гольдберг. — Это ваша рота, ваши бойцы, вы за них отвечаете.

Николай посмотрел на комиссара, потом на старшину. Решение могло быть только одно. Симуляция и самострел — то же дезертирство, Коптяева следовало арестовать и отправить в батальон, пусть капитан Ковалев решает — отправить в Особый отдел, или расстрелять на месте. Давать слабину нельзя, особенно сейчас, люди должны знать, что кара за трусость последует незамедлительно. И все же… Трифонов вспомнил Коптяева — невысокий, крепкий, с круглым, рябым лицом боец лет двадцати, обычный, каких тысячи. Он очень гордился медалью, политрук видел, как утром незадолго до выступления из Каширы, Коптяев показывал необстрелянным красноармейцам из пополнения свою «За боевые заслуги», потом завернул в чистую тряпочку и убрал в вещмешок. Было странно и страшно держать в руках жизнь человека, не врага — своего, и Трифонов понял, что не может обречь бойца Коптяева на смерть. Неизвестно, как подействует на людей расстрел их товарища перед боем, и потом… Николай не хотел себе в этом признаваться, но была еще одна причина. Он еще ничего не сделал для того, чтобы завоевать доверие и уважение бойцов и командиров своей роты, и если политрук Трифонов сейчас отправит красноармейца Коптяева под трибунал…

— А вы отдаете себе отчет, товарищ старшина, чем вы рискуете? — тихо спросил Трифонов. — Вы уверены, что Коптяев не пустит вам в бою пулю в спину?

— Уверен, — хрипло ответил старшина. — Сорвался он, с каждым может случиться.

— В таком случае, я считаю, нужно оставить все как есть, — повернулся Трифонов к Гольдбергу.

Комиссар крякнул, казалось, он хотел возразить, но потом передумал и кивнул.

— Хорошо. Я сам поставлю Ковалева в известность об этом… происшествии. Вы, Николай, расскажете обо всем командиру роты. Надеюсь, они согласятся с нашим решением. И не забудьте лично поговорить с Коптяевым, — комиссар помолчал. — Он должен знать, что его не простили, — ему предоставили возможность искупить вину в бою. Ладно, я на КП, проводите меня немного, Николай.

Они шагали по свежему и уже сырому снегу, два комиссара, старый и молодой, с неба снова посыпались белые хлопья, и Трифонов повернул карабин стволом вниз. Канонада вдали смолкла. Гольдберг молчал, и эта тишина, нарушаемая лишь скрипом сапог, становилась тягостной.

— Вы считаете, я поступил неправильно? — спросил он напрямую.

— Строго говоря — да, — ответил Валентин Иосифович. — Коптяев совершил воинское преступление, и за это должен быть наказан.

— Расстрелян, — угрюмо поправил Николай.

— Да, возможно, — расстрелян. Мне не следовало перепоручать это решение вам, но что сделано — то сделано, и отменять его сейчас будет не верно.

Гольдберг замолчал, они шли через небольшую рощу, время от времени с ветки падал ком мокрого снега, Трифонов каждый раз перехватывал карабин и в тревоге оглядывался. Дважды их окликали красноармейцы, невидимые в своих ячейках, накрытых плащ-палатками, и Николай в который раз подумал, что их чересчур редкая оборона вряд ли удержит серьезный удар врага.

— Но я понимаю, почему вы хотите прикрыть Коптяева, — продолжил внезапно Гольдберг. — Ладно, посмотрим, чем это обернется. Меня беспокоит только одно: слишком много народу это видело. Обязательно найдется кто-нибудь, постарается передать, куда надо.

— Что передать? — напрягся Трифонов.

— Старшина Медведев не сообщил по команде о факте трусости, политруки Трифонов и Гольдберг прикрыли факт воинского преступления, потом и Волкова с комбатом могут потянуть, — комиссар вытащил из кармана кисет, но, спохватившись, сунул его обратно. — Найдутся такие товарищи, которым очень нужно доказать, что их присутствие необходимо именно в тылу, а не на передовой. Они с радостью дадут делу ход.

— По-моему, вы преувеличиваете, товарищ батальонный комиссар, — заметил Трифонов.

— Преувеличиваю? — переспросил Гольдберг.

Они вышли на опушку рощи, дальше начинались позиции второй роты, за которой располагался КП батальона. Комиссар остановился, огляделся по сторонам. Между ними и открытым полем шел завал из срубленных и перебитых подрывными зарядами деревьев, кое-где обмотанных кусками обычной и колючей проволоки. Саперы торопились, поэтому деревья свалили кое-как и, пожалуй, слишком близко к опушке, но и такое заграждение враг перелезет не сразу.

— Давайте-ка еще раз присядем, Коля, вон как раз и бревно подходящее. — Гольдберг стряхнул снег со сломанного дерева и аккуратно уселся. — Старею, похоже, ноги уже не те.

— А вы спали сегодня? — спросил молодой политрук.

Николай решил, что останется стоять. Место было укрытое, метрах в пятнадцати располагался почти незаметный отсюда окоп — позиция ручного пулемета. Судя по еле заметным в начавшей светлеть темноте облачкам пара, там сидели люди, вот еле заметно поднялась над бруствером шапка, затем высунулся боец в ватнике и рукой очистил занесенные снегом амбразуры.

— Все как-то некогда было, — пожал плечами Гольдберг. — Ладно, не о том речь. Что вы думаете о командире первого взвода?

— О младшем лейтенанте Берестове? — Трифонов пожал плечами. — Он хороший командир, но какой-то странный.

— Странный? — Комиссар тихо, почти беззвучно рассмеялся. — Странный — это мягко сказано. Ладно, вы его политрук, поэтому знать просто обязаны. Слушайте внимательно.

Николай, раскрыв рот, слушал Валентина Иосифовича. Сперва он был просто ошарашен, но постепенно недоумение сменялось другим чувством. Гольдберг рассказывал о тяжелой судьбе белогвардейца; о его спокойном мужестве,