Читать книгу - "Перед расплатой - Олег Константинович Селянкин"

Пешеходов-то по нему фашисты днем пускают… Толкового подбери. Чтобы из-за него позор на наши головы не упал», — закончил Каргин.　

«Сам пойду», — ответил он, Григорий.　

Помнится, Каргин как-то особенно внимательно и тепло взглянул на него и сказал:　

«Еще раз повторяю: вряд ли тот человек живым вернется. К тому говорю, чтобы ты всю правду усвоил, как она есть».　

«Двум смертям не бывать, а одной не миновать», — ответил он, Григорий; хотел, чтобы бесшабашная удаль в этих словах прозвучала, но сам почувствовал — буднично, даже с какой-то душевной тоской слова упали.　

Сейчас Григорию кажется, что этот разговор состоялся давным-давно. И будто с тех пор между ним и товарищами разверзлась пропасть: ведь у них-то есть шанс дожить до конца войны…　

И ему до боли стало жалко себя, такого молодого, по-настоящему еще и не жившего. Действительно, что он видел в своей жизни, что свершил такого, чтобы его кто-то добрым словом вспомнил? Товарищи — они, конечно, не раз помянут. А все прочие… Да и за что вспоминать его? Поди, уже и забыли того чернявого водопроводчика, который в их квартирах краны исправлял…　

Выходит, как-то попусту целые годы жизни промелькнули.　

И вдруг по самому сердцу резанула мысль: а как же теперь Петро? Ведь хотел после войны его с собой забрать, вместо брата, в люди вывести…　

Длинной чередой тянулись безрадостные мысли. Впору выскочить из шалаша и бежать к Каргину, заявить: нет на то моего согласия!　

И вдруг он уловил еле слышный шелест у стенки шалаша. Сначала подумал, что это какая-то шальная мышь шурует, но откуда ей здесь взяться? Да и не так мышь скребется: она лапками листья чуть шевелит, а тут кто-то явно лаз делает. И Григорий еле слышно шепнул, почти прижавшись губами к стенке шалаша:　

— Кто скребется? Отзовись!　

— Это я, дядя Гриша.　

Петро, черт конопатый!　

Григорий метнулся к входу в шалаш, нарочно громко спросил у дневального, сколько сейчас времени. И громогласно жаловался на комаров все то время, пока тот бегал к товарищам, чтобы точно ответить на его вопрос.　

Пробравшись в шалаш, Петро цепко ухватился за руку Григория и долго молчал, сдерживая волнение. Потом не вытерпел, спросил:　

— За что он тебя арестовал?　

— С чего ты взял такое? Просто отдыхаю…　

— Что я, маленький?　

Сколько ни бился, не смог переубедить Петра. Тогда и сказал полуправду:　

— Понимаешь, завтра тонкая работа предстоит. Мне как подрывнику. Вот и приказал Иван отдыхать. Чтобы завтра в руках дрожи даже самой малой не было.　

— Не врешь?　

В это время дневальный остановился около входа в шалаш и спросил:　

— С кем ты там разговариваешь? Или меня звал?　

Григорий поспешно ответил:　

— Понимаешь, холодновато что-то. Одежонки какой не найдешь?　

Скоро дневальный сунул в шалаш кожух. Прикрывшись им, и замерли. Григорий лежал с открытыми глазами и гладил рукой вихрастую голову Петра, его детские, еще угловатые и костлявые плечи и тихонько нашептывал, что новое задание, конечно, потребует ювелирной работы, да разве ему, Григорию, это впервой?　

— А вот кончится война, поедем ко мне. Знаешь, какого слесаря-водопроводчика из тебя сделаю?　

— Не, я на офицера учиться буду. Как Константин Яковлевич…　

— А что? И на офицера за моей спиной запросто можешь выучиться…　

Долго они говорили о будущей жизни. Хорошо, тепло говорили. И Петро наконец поверил, что все так и будет. Поверил — прошептал:　

— Ты спи, дядя Гриша, отдыхай, а я просто полежу с тобой. И уползу перед самым рассветом, чтобы товарищ Каргин не узнал. Знаешь, какой он ругачий, когда разозлится?　

Пообещал не спать, а сам скоро уже засопел носом, доверчиво уткнувшись лицом в грудь Григория. И тот, чтобы не вспугнуть его сон, до вторых петухов, прооравших в близкой деревне, лежал не шелохнувшись. И все думал, думал…　

20

Утром, когда партизаны еще лениво потягивались в своих шалашах, Каргин ввалился к Григорию и, сияя глазами, сунул ему под нос бумажку. И тот прочел: «Мост взорван, подрывников не надо». Ниже этих слов была подпись командира бригады.　

А Каргин не давал возможности полностью прочувствовать всю радостную глубину случившегося, почти силком тащил за собой:　

— Айда ко мне! Знаешь, Марья какую уху сварганила? Все наши уже там, тебя ждут!　

До чего же радостно глядеть на солнышко, поднявшееся над лесом! Вон и жаворонок, распластав свои полупрозрачные крылья, заливается в голубом небе!　

— Отряхни левый висок, — каким-то деревянным голосом просит Каргин.　

Григорий рукавом пиджака старательно утюжит волосы. И вдруг видит, как дрогнуло что-то в лице Ивана, закаменело. А еще через секунду Каргин сказал:　

— Ладно, хватит мозолить.　

Пока шли к шалашу, который был почти рядом, многие партизаны очень пристально глядели на левый висок Григория. А Мария, взглянув на него, сразу же прижала руки к вдруг побелевшим щекам. Тогда он взял обломок зеркала, торчавший из кармана гимнастерки Марии. И увидел, что его левый висок будто инеем подернулся.　

Григорий помолчал какое-то время, потом сказал то ли шутливо, то ли серьезно:　

— Видать, тут самая слабая нерва была…　

А сразу после обеда — еще не успели сполоснуть котелки и ложки — приехало начальство. И бригадное в полном составе, и гражданское, и военное, вплоть до какого-то генерала, грудь которого сияла от орденов и медалей.　

Когда построились, командир бригады ровным голосом сказал, что отныне партизанской бригады не существует, что все, кто по годам подлежит мобилизации, завтра же должны явиться туда-то на предмет продолжения службы в рядах Советской Армии. А прочим — можно идти домой.　

Потом дрогнувшим голосом поблагодарил за службу, большого счастья всем пожелал.　

Но эти слова почему-то скользнули мимо сердца, не запали в него.　

Давно, с самого начала, все знали, что случится именно так, и все равно стало грустно, даже немного больно. Потому ночью у костров, вокруг которых теперь сидели уже бывшие партизаны, звучали лишь тоскливые песни или неспешно велись беседы о том, что союзники наши наконец-то все же насмелились открыть второй фронт, что ихние поиски патрулей дело, конечно, нужное, полезное для общего котла, но куда ему до того, что сейчас вершит родная Советская Армия!　

Но больше всего говорили о будущей, послевоенной жизни. Нет, в мечтах высоко не заносились, просто уверенно заявляли, что уж теперь-то они знают, как работать и вести себя надо, чтобы подобного ужаса никогда не повторилось.　

И обменивались адресами, уславливались о будущих встречах.　

Только товарищ Артур никому не давал своего адреса, никого не приглашал к себе в гости. Он в пояс своих шаровар зашивал патроны от трофейного пистолета. Зашивал