Читать книгу - "Истории с привидениями - Эдит Уортон"

относящемся к бизнесу, его клубу или лошадям, и никогда не замечал никаких перемен в ее внешнем виде с того дня, как привел ее домой в качестве жены лет, наверное, двадцать назад…

Хотя что бы он ни сказал – если бы ему хватило ума сказать то, что надо, – это не имело бы никакого значения. С того дня, как она увидела первые маленькие морщинки вокруг глаз, она считала себя старухой, и эта мысль не покидала ее ни на минуту. О, когда она наряжалась, смеялась, принимала гостей, тогда я бы не сказала, что вера в свою красоту не возвращалась к ней и не ударяла ей в голову, как шампанское, но выдыхалась она еще быстрее, чем шампанское, и, взбежав по лестнице с девичьей легкостью и не успев снять пышный наряд, она уже сидела скукожившись перед одним из своих больших зеркал – у нее в комнате зеркала были повсюду – и смотрела, смотрела, пока слезы не начинали течь по щекам, оставляя бороздки в пудре.

– Ну, вообще-то, наверное, всегда огорчительно стареть, – сказала Мойра с прежним безразличием.

Миссис Эттли улыбнулась, мысленно оглядываясь назад.

– Откуда мне это знать, если моя собственная старость наступила так мирно благодаря ее доброте ко мне?

Мойра встала и пожала плечами.

– И все равно ты говоришь, что поступила нехорошо по отношению к ней. Хотелось бы все же узнать, что ты имеешь в виду.

Бабушка не ответила. Она закрыла глаза и откинула голову на подушечку в подголовнике кресла. Губы у нее шевелились, но беззвучно. Мойра подумала, что она, наверное, заснула, а проснувшись, забудет, что хотела рассказать.

– Не такая большая радость сидеть здесь столько времени, если ты не можешь продержаться, не заснув, достаточно долго, чтобы закончить рассказ про миссис Клингсленд, – проворчала она.

Миссис Эттли испуганно очнулась.

III

– Ну (начала она), ты знаешь, что случилось во время войны – я имею в виду, как благородные дамы и бедные, в поношенной одежде тоже толпами побежали к медиумам, ясновидящим или как там их называют шикарные леди. Женщины хотели узнать о своих мужчинах и готовы были дорого платить за это… О, я таких историй наслушалась – причем платили не только деньгами! Развелось в этом деле множество мошенников и вымогателей. Я бы скорее цыганке на ярмарке поверила… но эти женщины вынуждены были ходить к ним.

Так вот, моя дорогая, у меня всегда были видения, с колыбели, можно сказать. Я не имею в виду гадание по чайным листьям или по картам – это для кухарок. Нет-нет, я имею в виду, что чувствую то, что находится вокруг, за спиной, нашептывает тебе через плечо… Однажды моя мать на холмах Коннемара[49] видела в сумерках лепреконов[50], она говорила, что они пахли очень приятно и дурманно… Так вот, когда я ходила от одного большого дома к другому, делала массаж и ухаживала за кожей лица, мне становилось все больше и больше жалко бедняжек, из которых эти мошенники-предсказатели тянули деньги за кучу вранья; и однажды, увидев женщину, которая почти обезумела от того, что уже несколько месяцев не получала известий от сына с фронта, я не выдержала и, хоть знала, что церковь этого не одобряет, сказала ей: «Если вы придете завтра ко мне, может, у меня будет весточка про вашего сына». И чудо состояло в том, что она у меня была! Той ночью я увидела во сне, будто мне сообщили, что скоро она получит хорошие новости. И на следующий день она действительно получила телеграмму, в которой было написано, что ее сын сбежал из немецкого плена…

После этого женщины повалили ко мне толпами, буквально толпами… ты тогда была слишком маленькой, чтобы помнить это, детка, мама могла бы тебе рассказать. Только она не станет, потому что скоро священник пронюхал про это, и пришлось все прекратить… так что она и вспоминать об этом больше не желает. Но я всегда говорила: а что я могла сделать, если я и впрямь видела и слышала?.. И конечно, дамы, как считалось, приходили ко мне только для ухода за лицами. Ну как можно было винить меня, если я продолжала слышать послания для них, бедняжек, или видеть то, что они хотели, чтобы я увидела?

Теперь это не имеет значения, потому что я давным-давно все уладила с отцом Дивоттом и больше никто ко мне не ходит, как ты сама видишь. И мне ничего не нужно, кроме как чтобы меня оставили в покое в моем кресле…

А с миссис Клингсленд было по-другому. Начать с того, что она была моей любимой пациенткой. Не было такого, чего бы она не сделала для тебя, если бы ты мог хоть на минуту заставить ее забыть о себе… а это уже немало для богатой дамы. Деньги – это, знаешь ли, броня, и трещин в ней не много. Но у миссис Клингсленд была любящая душа, если бы только кто-нибудь научил ее любить… Ох, милая, и удивилась бы она, если бы кто-нибудь ей это сказал! Она-то считала, что купается в любви и ласках, но, как только вокруг глаз начали появляться морщинки, перестала в это верить и постоянно искала все новых и новых людей, которые говорили бы ей, что она так же красива, как прежде, потому что знакомых она уже совершенно извела, вечно спрашивая их: «Вам не кажется, что я начинаю немного сдавать?» Кончилось тем, что все меньше и меньше людей стало приходить к ним в дом, и – насколько может судить простая массажистка вроде меня – мне не очень нравились те, кто еще приходил. Мистеру Клингсленду тоже, я это видела.

Но были же еще дети, скажешь ты. Я знаю, знаю! И она любила своих детей по-своему, только не по-ихнему. Девочка, которая была намного старше, пошла в отца: некрасивое лицо, скудная речь. Собаки, лошади и спорт. С матерью она была холодна и побаивалась ее, мать, в свою очередь, была холодна с нею и побаивалась ее. Мальчик в раннем детстве был хрупкий и чувствительный, поэтому она могла тискать его и наряжать в черные бархатные штанишки, как того мальчика из книжки – маленького лорда какого-то там. Но когда его ноги стали длинными и выросли из бархатных штанишек и когда его отсылали в школу, она сказала, что он больше не ее милый малыш, а подросток услышал это и обиделся.

Конечно, у нее остались добрые друзья – большей частью пожилые дамы