Читать книгу - "(Не)чистый Минск - Катя Глинистая"

жизни вы встретитесь снова, но в этой, уверена, Лерочка хотела бы, чтобы ты был счастлив. Пообещай мне?

Рома поднял взгляд на женщину. Картинка столь знакомой кухни была подернута пеленой подступивших слез, которые Рома очень сильно старался сдержать.

— Обещай. А я ей передам. Я-то всяко раньше с ней встречусь.

Татьяна Васильевна все-таки добилась от Ромы обещания обрести счастье в этой жизни, чтобы в следующей снова встретиться с Лерой и наверстать упущенное. Они еще долго сидели на кухне, которая ничуть не изменилась за все те годы, которые Рома не бывал в гостях у Авериных. Мама Леры рассказывала множество историй, вспоминала их общее детство, смеялась, плакала и снова смеялась. И все стало как будто бы легче. Нанизав воспоминания на нить своих будущих размышлений, Рома засобирался домой, пообещав, что будет навещать Татьяну Васильевну, чтобы она не скучала.

Новость о том, что Лера погибла при взрыве в метро, оказалась для Ромы слишком тяжелой, чтобы так сразу взвалить ее на себя. Он продолжал надеяться, что это просто затянувшийся ночной кошмар, хотя другой частью себя понимал, что это не так. А ведь он несколько раз в неделю проходил мимо мемориала, на котором нашел бы ее имя, если бы был внимательнее к деталям.

Рассказывать маме Леры, что он, кажется, видел призрак ее дочери в метро, Рома, конечно, не стал. Для материнского сердца это было бы слишком тяжело.

Пока Рома продолжал перебирать мысли о блуждающих по тоннелям метро душах, что потеряли свой ориентир в мире и так и остались в подземелье, чтобы рассказывать людям сказки, которые хранит земля, двери старого лифта со скрипом разъехались. В кабине стояла девушка, которой, судя по всему, тоже нужно было вниз.

— Рома? Ковалев?

Услышав свое имя, Рома поднял глаза на девушку и с удивлением узнал в ней свою одноклассницу Дашу Зинович. Когда-то они сидели за одной партой и она даже звала его погулять после школы, но в том возрасте Рома был слишком слеп, чтобы разглядеть в мире вокруг себя хоть что-то, кроме Леры. А теперь?

— Привет, — робко улыбнулся он, тихо начиная искренне верить в знаки. — Сколько лет, сколько зим.

Татьяна Блохина

Хранитель

У моей бабушки было две бархатные сумочки для театральных походов: одна — черная, расшитая бисером и пайетками, на тонкой цепочке, а вторая — синяя, с золотой ручкой. Так вот, черная сумочка была предметом моих желаний. Ах, какой она была красивой и манящей!

Бабушка жила рядом с нами, в соседнем подъезде, и я была частым ее гостем.

— Бабушка, ну покажи мне ее, ну дай подержать, пожалуйста, — просила я, складывала ладошки, трясла ими над своей головой и театрально склоняла голову в знак мольбы.

Бабушка улыбалась, медленно шла к своему шкафу, открывала скрипучую дверцу, долго перекладывала там что-то с полки на полку и наконец доставала шуршащий пакет с сумочками. Я, как коршун, выхватывала самую красивую черную и с довольным мурчанием гладила ее, открывала замочек, заглядывала в кармашки и иногда находила там мятную конфету в розовой бумажке.

— Ты ходила на балет? — удивленно и разочарованно спрашивала я бабушку, а она кивала в ответ и начинала рассказывать мне историю Жизель или Спящей красавицы. — А я? Когда я увижу балет?

Бабушка любила ходить на спектакли одна, ни подруг, ни своих взрослых детей она не брала с собой, даже дедуля сидел дома и ждал, когда она вернется. Бабушка обладала удивительной харизмой и влиянием, все происходило так, как ей было угодно. При этом она была доброй и мягкой, очень красивой и женственной: ходила на каблучках, делала высокую прическу, красила губы яркой помадой и надевала брошь-камею, которая придерживала воротничок ее блузки, и мне казалось, что именно эти броши держали ровно спину моей бабушки. Но, конечно, это было не так. Просто она была настоящей женщиной, леди.

Я тайно надеялась и ждала, когда бабушка сводит меня на балет, и всем сердцем мечтала заполучить бабушкину сумочку. Ах, какой она была желанной… Я не смела даже попросить ее в подарок, просто гладила, громко вздыхала и думала, что придет тот час, когда бабушка сама все поймет и подарит мне ее. Каждый раз, когда мы с мамой проезжали на троллейбусе мимо театра оперы и балета, она говорила мне:

— Скоро бабушка тебя с собой возьмет.

И я ждала этого с восторгом и тихой надеждой, что скоро буду смотреть на балетные па красавиц-балерин, а на моих коленях будет лежать бархатная сумочка.

И вот, когда мне было восемь лет, это случилось.

Не знаю, то ли в сознании моих родителей это был уже зрелый возраст, то ли у бабушки оказался лишний билет на мою долю, но меня принялись собирать. Так как выходного платья у меня не было, мама просто пришила ажурный воротник на мою школьную форму, начистила ботинки до блеска и заставила надеть вязаные рейтузы для красоты и здоровья. Дело было зимой, помню эти рейтузы, серые с узором «косичка» по бокам. Я спектакль не помню, а эти рейтузы в памяти до сих пор.

Когда я проходила через белые колонны театра, огромные и величественные, ощущала себя маленькой и чужой в этом великолепии. Люди шествовали мимо, важные и целеустремленные. Они точно знали, куда идут, а я не знала и искала руку бабушки, хватала ее, щупала бархатную сумочку, которую она держала за цепочку, и облегченно выдыхала.

Народу было много, перед входом собралась целая толпа. Я слегка перебирала ногами, а мое тело, укутанное в шубу с леопардовым узором и рейтузы, несла волна людей. Я не волновалась, сжимала руку бабушки и мотала головой из стороны в сторону. Бабушку тоже несла волна. На входе мы немного застряли, но кто-то сзади сказал: «Э-эх!» — я почувствовала толчок, и мы влетели, как две пробки, внутрь.

Театр внутри меня восхитил! Он оказался еще больше, чем я думала. Большой холл, много людей, билетерши с надменными взглядами и звук звонка, призывающий поспешить на свое место. Я было побежала, но бабушка сдержала мой порыв:

— Помни, что ты, девочка, будущая женщина, а значит, ходить ты должна спокойно и размеренно. Представь, что тебя все время снимает кинокамера.

Вот уж у кого следовало поучиться, но я, когда была такая уникальная возможность, все больше огрызалась и поступала совсем наоборот, как будто назло.