Читать книгу - "Грёзы Тряпичника - Грег Ф. Гифьюн"

Он посмотрел на меня вопросительно.

— Она друг.

— Когда всё это закончится — езжай домой к Джилл и живи своей жизнью с ней.

Я кивнул, но даже в его состоянии он понял, что я его умиротворяю.

— Что случилось?

— Мы с Джилл разошлись некоторое время назад.

Он скривился. — Почему?

— Она больше меня не любит. — Это даже произносить было больно.

— Почему?

— Просто случилось, наверное.

— Ты не веришь ей, правда? Не верь, Деррик, не верь, это-это неправда.

— Она больше не влюблена в меня, видимо, уже давно.

— Она тебе это сказала?

Я кивнул.

— Что-то произошло?

— Время, — сказал я ему, — просто время.

Глаза у него наполнились слезами. — Злость, она-это злость, да? Она не выдержала твоих приступов злости, она…

— Всё в порядке, постарайся замолчать.

— Ей страшно, вот и всё, она-она тебя хочет, но ты хочешь её больше. — Его рука крепче сжала мою. — Она знает, что ты никогда не причинишь ей вреда физически, но вспышки страшат её и так много берут из неё эмоционально — вот чего ты не понимаешь. Не отпускай её, Деррик. Не отпускай. У твоего деда тоже была злость — как у твоего отца, как у тебя. В этом мире есть вещи, не принадлежащие ему, которые чуют эту злость. У тебя есть то, что им нужно, что они используют, чтобы делать то, что делают, и…

— Спокойно, — сказал я, боясь, что он в любой момент может рывком сесть. Калеб знал моего деда, но не близко. Или я, по крайней мере, так думал. Теперь я поймал себя на мысли: может быть, он знал его даже лучше, чем я, и то, что Калеб говорил, что ему нравится разговаривать с ним, потому что тот был старше и так интересен, было лишь прикрытием для более глубоких разговоров, которые они вели всё это время. Разговоров, о которых больше никто не знал. — Успокойся, всё в порядке, я рядом.

— Не отпускай Джилл, — повторил он, откидываясь на подушку и закрывая глаза. — Эта любовь сдерживает это, понимаешь? Это единственное, что даёт тебе шанс в борьбе, и даже тогда…

Он оставил меня на некоторое время. Там, в ужасной тишине той комнаты.

Когда Мэгги вернулась, я уступил ей место рядом с Калебом. Я встал у книжного шкафа, битком набитого потрёпанными покетбуками Джона Д. Макдональда и подшивками старых мотоциклетных журналов, и, не выпуская из головы слова Калеба, наблюдал, как она перетягивает ему руку шарфом и вводит героин, так настоятельно ему необходимый. Когда кровь отхлынула в шприц — скользя и плавая, грациозный сон в багровом, — дрожь Калеба прекратилась, дыхание стало поверхностным. Через несколько секунд он погрузился в сон или во что-то похожее.

Когда она отошла от его кровати, я вернулся к ней, но на этот раз остался стоять — изучая причудливый холст, которым стало тело Калеба. В последний раз, когда я его видел, у него было несколько татуировок, но с тех пор почти всё его верхнее тело было ими покрыто. Многие представляли собой просто цифры или буквы в готических шрифтах, явно несущих какой-то смысл, но непостижимых для меня. Были и другие символы — привычные образы пятиконечных звёзд и пентаграмм, кресты и анхи, перевёрнутые треугольники в кругах, племенные браслеты и странные глифы, которые, как мне казалось, я видел раньше, — много лет назад, на стенах пещеры на пляже дома. А потом — животные и демоны: вороны, устроившиеся на его предплечье, змея, кусающая собственный хвост, мрачный жнец в полном одеянии с капюшоном, взирающий на меня с одного плеча, — и сатанинское крылатое существо, держащее человеческий череп в когтях и демонически ухмыляющееся на меня с другого. Фраза Прости нам долги наши  была написана курсивом вдоль одного запястья, а поперёк груди жирными чёрными буквами значилось: Чрево зверя . Все татуировки были выполнены чёрными чернилами — никакого цвета, — и на его бледной и истощённой плоти казались ещё темнее. На левой руке, в маленьком пространстве между большим и указательным пальцем, две маленькие волнистые параллельные линии. Ничто из этого не соответствовало тому человеку, которого я знал или когда-то знал, и всё же каким-то образом это выглядело так, словно он выжег кошмары своей жизни — прошлого, настоящего и вероятного будущего — на коже как зримую историю, живую документацию своего мученичества, бесов, кусающих за пятки, и того ада, в который он по какой-то причине счёл нужным погрузиться.

— Серьёзные наколки, — сказала Мэгги. — Жёсткая хрень.

Я обернулся — она стояла за мной у шкафа в дальнем углу. Сбрасывая тапочки-кролики, начала раздеваться. — У них есть реальный смысл? — спросил я.

Она смотрела на меня секунду, убеждаясь, что я серьёзен, а потом кивнула. — Да. И ничего хорошего. — Она сбросила пижаму и нагая прошествовала к комоду, где нашла джинсы, трусы и толстовку «Харли-Дэвидсон». У Мэгги самой было несколько