Читать книгу - "Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева"

есть, медленно, покачивая головой и мурлыкая от удовольствия, будто хотела показать, что бояться нечего, что вкусно.

— Зайцев сынок мой наохотил, — пробормотал дед Хорь. — Из зайца похлебка-то. Вы не бойтесь, от души угощаем.

Застучали ложки. Кася, которая не ела ничего, считай, со вчерашнего дня, с жадностью набросилась на еду. И правда — вкусно! Густо, горячо, пряно! Хлеба бы еще свежего, зелени... Кася довольно прикрыла глаза.

Старик усмехнулся, положил руку себе на грудь, будто проверял, бьется ли сердце, а затем тоже зачерпнул из котелка.

— Вот и хорошо, — сказал он. — Вот теперь верю, что не со злом пришли, а по нужде. Вот теперь помогу вам. И ты, черт, иди сюда!

Демьян в углу заворочался, заскулил. Снова темнота сгустилась.

— Да не бойся ты, больше обижать не буду! — пообещал Хорь. — Только если сам меня обидеть не решишь.

— Я на рожон не полезу, — сказал Демьян и осторожно выполз из угла — в облике хмурого мальчишки. — Но и ты хозяйку не обижай.

Старик глянул на Касю, хмыкнул, но ничего не сказал.

— Так ты с разбойниками живешь? Им помогаешь? — спросил Тонда прямо.

И получил ложкой по лбу.

— Молча ешь, дурачина, — проворчал старый Хорь. — А то залетит муха в рот — и дыру прожрет!

Он засмеялся, а Кася хотела было спросить — какие мухи, зима на дворе! — но промолчала, чтобы тоже по лбу деревянной ложкой не получить.

После еды мысли в голове стали тяжелыми, неповоротливыми. Кася насытилась, пригрелась у очага, осоловела вся. Взяла у Найдены берестяную чашу с ягодным отваром, горячим и сладким, обожгла язык, охнула.

Дедушка Хорь глянул на нее коротко, глаза блеснули.

— Так как же так получилось, что девка косу срезала, парнем оделась и к нам пришла с колдуном и чертом? — спросил он, усаживаясь поудобнее — ждал, что сейчас веселую историю услышит.

Касю как за язык обожженый кто потянул:

— Я Мстишу Волчка убить хочу! — выпалила она и сама испугалась этого.

Закрыла рот руками, вытаращила глаза, посмотрела на Демьяна.

Тот горестно вздохнул и уронил лоб на ладони, спрятал лицо, прошептал что-то про дурных девок, которых пороть и пороть, пока думалка не отрастет, а только потом к людям выпускать.

Найдена заливисто засмеялась, а Тонда нахмурился и открыл рот, но закрыл его и лишь удивленно вращал глазами.

Колдовство — поняла Кася.

И так ей страшно было, а стало еще страшнее.

Дед Хорь усмехнулся:

— Ах, так вот на какого волка вы охотиться пришли! Добро!

Он смотрел лукаво, но не смеялся над ней, не осуждал, будто каждый второй, кого он встречал, хотел убить Мстишу Волчка.

— Так зачем, — спросил Хорь. — За что ты Мстишку убить хочешь?

Кася с шумом выдохнула и медленно вдохнула горчащий дымом, отдающий псиной и людским потом воздух. Рот как огнем горел, язык щекотало желание все рассказать старому Хорю. Вот взять — и выложить все, как было, и про Богдана рассказать, и про бабушку, и про то, как у Смерти в гостях была. И про то, как хотела Мстишу расколдовать, но не смогла. И про то, как он по снегу ее валял, и про то, как звезды в небе смеялись и как хорошо Касе было, когда думала она о Мстишиной смерти.

Но Кася молчала, прижав кончик языка к зубам, так меньше зудело желание рассказывать, чего не следует, и так лучше думалось.

— Личико он ей попортил, — проворковала Найдена. — Мне б кто лицо так — я б тоже захотела убить.

Вошли собаки, заскулили, притулились у колен своей хозяйки. На чужаков они даже не смотрели — только на котел с похлебкой. Найдена кинула им косточки — но не позволила сдвинуться с места, коротким свистом приказала сидеть, где сидели.

Дед Хорь покачал головой:

— Так то ты, разбойная царевна, а тут, глянь, девчонка-то домашняя, даже сквозь чужие тряпки видно, что в любви росла и кроме любви ничего не видела. И вдруг — убить, — он посмотрел на Касю, сощурил колдуний зеленый глаз. — Я тоже его убить хочу, — сказал Хорь. — Я его уже травил, седмицы не прошло с последнего раза, глаз отдал за то проклятье, чтобы прочно легло... Значит, не взяла его моя связочка, не изничтожила.

В его голосе звучало что-то глухое, безнадежное, Хорь осунулся весь, сжался будто бы, посмурнел.

— Так это ты! — вскинулся вдруг Тонда и посмотрел на старика.

— Я, — признался Хорь. — А ты откуда знаешь?

Тонда не сразу сказал, собирался, зубы сжимал.

— Я ему шкуру зашил, — наконец, признался он так же глухо, как Хорь сетовал на невзявшее Волчка проклятие.

— Ты... Что?! — старик, казалось, вот-вот за сердце схватится.

— Шкуру сшил. — Повторил Тонда твердо. — Не добило его твое проклятье, Хорь. Бежал по лесу раненый — и от того злой пуще прежнего.

Хорь покраснел, потом побледнел, потом колдовской его глаз вспыхнул зеленым — и погас, будто не было больше той силы, что этот огонь держала. Он смотрел на Тонду, открыв рот, губы его дрожали:

— Как же... Как же так-то... Что же ты его не добил-то? — спросил он с отчаянием. — Как же ты сплоховал, а?

— Не мог я добить его, — признался Тонда.

Кася помнила, что ей Смерть сказала: не может Тонда живое существо убить. Даже Мстишу Волчка не может.

— Это я попросила, — выпалила она. — Мстиша к нам пришел, раненый, вот я и… Думала, что смогу расколдовать его, спасти княжича от проклятья. Ты прав, дедушка Хорь, я в любви росла и другого не знала. Ни тяжелой работы, ни страшного горя, ни обиды злой. Ни ярости, ни смерти.

Пусть думают, что она дура, чем о слабости колдуна узнают.

— А когда поняла, кто это, уже поздно было.

— Черта бы попросила, — процедил Хорь сквозь зубы. — За тебя бы все сделал!

Кася замотала головой:

— Нет, — сказала она. — О жизни, любви и смерти я его просить не могу. И не буду.

— Вот как... — протянул Хорь и замолчал, сжал губы в тонкую полосу.

Стало тихо, только собаки ворочались и зевали и потрескивали угольки.

— Гляньте, хитрая какая! — наконец, прошипела Найдена. — На елку хочет влезть и зад свой нежный не ободрать! Черта себе завела, колдовать научилась, а как решать что — так сразу ой, не могу я так… Спасу! Расколдую!

— Да ты меня знать не знаешь! — огрызнулась в ответ Кася. — Ни кто я, ни откуда, ни почему я тут оказалась! Я, может, и не просила о черте...

— Так отдай мне! Я-то ему получше применение придумаю!

— А вот не