Читать книгу - "Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева"

просыпался Мстиша, пил. Кася поставила горшок с кашей, бережно обернув его полотном, забрала пустое. Постояла, задумавшись.

Вот бы нож с собой взять и… Прямо в горло это открытое вонзить?

Нет, не могла Кася — вот так. Хорошо, что не взяла. Присмотрится еще, подумает. Подышит морозным воздухом, может, он чего в голове прояснит.

Густое, темное банное тепло требовало: сбрось одежды или уходи, не мнись, человек, завернутый в тулуп. Кожа вспрела, по вискам заструился пот. Баню топили вполсилы, чтобы гость болезный не мерз. Кася проверила печь и вышла.

Мальчика-черт сидел на крыльце, как всегда хмурый.

— Что? — спросил он. — Не добила?

Кася помотала головой.

— Ну и дура, — сказал Демьян и дальше только угрюмо молчал.

То ли мысли ее читал, то ли понял, что жжет Касю принятое решение.

Кася вымела избу, выкинула сор, поела сама — вынесла Демьяну каши, хлеба и подогретого молока.

Демьян поел и обернулся псом. Так и лежал на старой ветоши на крыльце бани, сторожил, иногда поднимая голову, чтобы проследить, куда это хозяйка ходит.

К полудню распогодилось, стало ясно и почти тепло. Снег сминался, лип к валенкам, с крыши закапало. Кася проветрила избу, вынесла на крыльцо из сундуков залежавшуюся одежду, велела Демьяну нарубить дрова впрок, принесла воды, снова проведала Мстишу — тот все еще спал, а каша стояла нетронутая. И на этом дела вдруг закончились и осталась перед Касей сияющая снежная пустота, тяжелая праздность, невыносимая, как яркий свет.

Не было у Каси тут ни рукоделия, ни иных забот, чтобы оттянуть тот миг, когда нож в руки возьмет, и от того на душе стало муторно. Даже с Демьяном не поговорить: тот как закончил с дровами — опять псом обернулся: не хотел разговаривать. Обижался на хозяйкину нерешительность или за что другое?

Кася вздохнула, закуталась получше и пошла к развалинам мельницы.

Почерневшие стены торчали, как гнилой зуб. Внутри было затхло, сумрачно, лежал лоскутами снег, поскрипывали просевшие доски под ногами. Сквозь дыры и щели падали лучи света. Высокая крыша давно прохудилась, балки покосились. Кася запнулась обо что-то, ойкнула — так и ноги переломать можно!

Встрепенулось, завозилось на балках, посыпалась труха. Кася подняла взгляд: сова, большая, серая, с янтарно-желтыми глазами недовольно щурилась на незваную гостью.

Наверх когда-то вела лестница, но ее ступени высохли, поломались — не забраться.

Кася прошла мельницу насквозь, вышла с другой стороны, в старый двор. Слева поскрипывало замершее, мертвое колесо. На широком крыльце лежала утварь, ржавое железо скалилось, ветер едва-едва шевелил мешковину на покосившемся заборе. И никого, ничьих следов, кроме птичьих.

Кася сошла с крыльца, утонула в липком снегу почти по колено, надеясь, что не прячется под ним мотыга или того хуже — капкан. С трудом переставляя ноги, пыхтя и тяжело дыша, она поднялась на заросший бурьяном холмик, на самую его вершину, на которой две березки росли. Отсюда было видно и мельницу, и разлившуюся озером реку, и домик Тонды с баней и всем вокруг. Небо заволокло туманной дымкой, тускло проглядывало сквозь нее солнце, будто в парной сидело.

Кася упала на спину, раскинула руки и лежала так, глядя в это дымно-серое небо, исчерченное голыми березовыми ветками, дышала в полную грудь, голыми пальцами снег трогала, думы думала: про Богдана, про Тонду, про семью свою, про Касимиру-бедняжку и про Волчка тоже думала. А потом раз — и перестала думать.

Тихо было вокруг, тихо и хорошо. Как если бы в мире не стало ничего, кроме холма этого, снега и солнца в седом небе. Кася поднялась, села в снегу, сняла шапку, чтобы отряхнуть — непривычно голая, без косы-то, голова тут же замерзла.

Ветер налетел, качнул березки, те зашелестели ветками, зашептались.

Кася погладила шершавый ствол, вспомнила, как они с Агнешей ходили весной заплетенные веточки проверять. А сейчас у нее и ленты нет — подарить березке, сожгла в печи. Только платок остался, батюшкин подарок, но его Кася никому не отдала бы.

Прошлое казалось отсюда, с холма, далеким, как чужая жизнь.

Чужой жизнью оно и было. Другая теперь Кася, не та, что прежде, и не только в отрезанной косе дело. Эта, новая Кася, не испугалась бы Жданы, в сорок бы камнем кинула! Эта, новая Кася, своих бы в обиду не дала! Эта, новая Кася, и Богдана не боится…

Эта, новая Кася, спустится вниз и убьет живое, отнимет жизнь — и никогда не будет прежней.

Новый порыв ветра ударил в лицо, швырнул в глаза снежную крошку, холодом куснул за горло, в губы жадно поцеловал. Вместо серой дымки заполонили небо тучи, низкие, почти сизые, темнее стало, будто мир мраком укутало. Кася вздрогнула, огляделась, а когда спустилась к мельнице, в ее заброшенный двор, охнула.

На крыльце сидел Богдан — в засаленном, потертом кожухе, и не мертвый будто бы, не гнилой труп — но осунувшийся весь, как если бы долго болел или голодал. Лицо его было бледным, заострившимся: запали щеки, под глазами легли тени, — борода и волосы беспорядочно торчали.

Богдан сидел угрюмо, мял в ладонях шапку, а как подошла Кася — вскочил на ноги, но с места не сдвинулся.

И не позвал за собой, не начал ни обещать, ни грозиться, и улыбки дикой, лихой не было у него на лице. Только печаль — глубокая, как полынья.

— Здравствуй, Богдан, — сказала Кася.

— Здравствуй, любовь моя, — прошелестел ветер и легонько по щеке погладил. — Здравствуй, Касенька.

Было не страшно — но грустно, почти как когда Демьян душу ест.

— Чего пришел? — спросила Кася.

Она тоже замерла, и Богдан не двигался: так и стояли, а между ними — пять шагов, два прыжка, три вздоха и целая бездна, пропасть, снег и ветер.

— Госпожа белоглазая дала мне времени горсть, — сказал Богдан. — Душе моей волю дала, пока тело в земле сыто спит. Вот я и пришел. Не бойся! — он подался вперед, но не смог сдвинуться, словно что-то ему мешало. — Я не причиню тебе зла.

И Кася отчего-то сама это знала. Может, потому что этот Богдан был похож на Богдана из ее сна, из того, где он ее на санях катал и помочь просил. Может, потому что этот Богдан не улыбался хищно или зло. А, может, сердце подсказывало — то душа пришла, не мертвец ходячий, не голодный упырь, а печальная, добрая душа человеческая, которой на свободу бы вырваться из колдовских пут.

Кася заплакала, беззвучно, просто слезы по щекам вдруг потекли, а Богдан дальше говорил.

— Велела