Читать книгу - "Месяц светит, мёртвый едет - Мария Николаевна Покусаева"

Кася разглядела на полотне трех волков, один другого страшнее: пасти скалятся, глаза злые, шерсть торчит, как иглы.

— И что же, — спросила Кася. — Как ты узор положишь — так и сложится жизнь?

Смерть хрипло рассмеялась.

— Нет, Кася, не так, — ответила она. — Наоборот. Вы жизнь свою живете, а я вот, — она указала рукой на полотно. — В узор ее укладываю. Кто красиво прожил — тот красивым цветком расцветет, кто пожадничал, бессмысленно жил — точкой в уголке останется. Вот волки бегут, видишь? Это Мстиши Волчка судьба. Слышала о таком?

— Слышала, — сказала Кася.

— Вот потому и слышала, что большой кусок он в челюстях сжал, не отпускает, подлец! — Смерть хрипло рассмеялась. — Но немного на судьбу повлиять можно. Стянуть правильно нити, подогнать узорчик, кому дорожку открыть, кому закрыть, кому — распутье, а там он сам выберет, куда пойдет.

Она обернулась, показывала ровные зубы в улыбке. Над верхней губой была бородавка, из которой торчали темные волоски пополам с седыми. Глаза Смерти по-прежнему были белы, но Касе казалось, что видят они все на свете: и ее помыслы, и ее душу, и все то, что Кася скрыть хотела бы.

— Чего ты смотришь на меня так? — нахмурилась Смерть. — Спросить что-то хочешь?

— Хочу, — сказала Кася. — Как же ты, слепая, полотно такое выткала? Работа же тонкая, тут острый глаз нужен!

— Вроде твоего что ли? — лукаво усмехнулась Смерть — страшной была та усмешка. — Ну так давай!

— Что? — охнула Кася.

— Как — что? Глаз мне свой дай, молодой, острый. Им, небось, лучше видно, как узор вести, чтобы ты с любым своим встретилась. Как звать-то его, беспокойного?

— Богданом, — выдохнула Кася.

— Богдан, значит, — довольно оскалилась Смерть и сощурилась, глядя на полотно. — Вижу-вижу, вон, по землям холодным бродит, пожрать чего ищет. Да не смотри ты! — прикрикнула она на Касю. — Тебе не разглядеть. Для того, чтобы такое разглядеть, уже мои глаза нужны.

— Как так? — растерялась Кася. — Я запуталась уже! Так глаза тебе отдать или не надо?!

Смерть рассмеялась.

— А вот так, Кася! Своим глазом одно увижу, свое, рабочее. Твоим — то, что ты видеть привыкла. Обоими — все то, что могла упустить, разгляжу. Не дергайся, девка, не навсегда прошу меняться. Ты поспишь пока, моим глазом на мир посмотришь, авось тоже чего разглядишь и надумаешь.

Она приблизила свое лицо к Касиному лицу, дохнуло гнилью, теплой прелью, ладаном и болезнью:

— Или что, Кася? Думала, я тебя по головке поглажу, в зад тебе дуну — и вот ты уже у могилки Богдана стоишь, слезки платочком смахиваешь, а он спит себе спокойно и даже когтями землю не царапает? Нет, так не бывает. За жизнь, смерть и любовь…

— Дорого платят, — сказала Кася. — Так что же? Это и есть плата — глаз мой тебе одолжить?

Голос Каси звучал так яростно, что она осеклась. Растерялась, разозлилась, думать забыла про вежливость и про то, чтобы Смерть госпожой называть.

— Это пока не плата, Кася. Это пока обмен. Плату я с тебя потом спрошу, когда видно будет, что спрашивать.

— Хорошо, — сказала Кася. — Пусть так будет.

Смерть улыбнулась шире, обхватила Касино лицо ладонями, посмотрела в глаза. Лицо ее было бледным, как высохшая косточка, плыло у Каси перед глазами: то старухино лицо это было, то вдруг Касе Мила примерещилась, то матушка, то Василинка даже. А потом вдруг стало оно черепом голым, а в глазницах — не слепые бельма, а звездная темнота. Кася охнула и провалилась в темноту эту, как в сон.

* * *

Снится Касе, что она — мышь. Сидит под полом в избе, чистенькой, не бедной. На улице холодно, предзимье — морозец с утра и листья пожухлые в инее, вот и поползло все в дома, в сени, в бани, в хлева прятаться. И нечисть, и зверье мелкое, привычное соседиться с человеком.

Тихо в доме, замерло все. Непривычно тихо, неправильно, не долго быть так в месте, где люди живут. И огонь в печи пылает, пеклось там что-то, но уже до углей спеклось — забыла хозяйка, не вынула вовремя, испортила еду. Мыши не страшно, ей все равно до людей — лишь бы тепло было, а Касе вот страшно.

Она из мыши становится девицей — и сидит в углу, за печной занавесью, погружается в не свой страх, лютый, такой, от которого мысли путаются и руки дрожат.

Сидят они вдвоем теперь, боятся — и Кася, и незнакомая девица, одетая в чуждую одежку: подол покороче, чем Кася привыкла, рубаха покроя иного, безрукавочка поверх вроде той, которую Касе Тонда давал. И волосы в две косы заплетены, не в одну. Чужачка.

Нет, понимает Кася, это она сама здесь чужая. В чужой земле гостит. Чужими глазами на мир смотрит. Чужими ушами вслушивается в тишину и чужую мысль ловит, что тишина эта — страшная.

Слышит вдруг — голоса, злые, веселые. Слышит — звон, будто сбруя конная, будто чешуя шелестит. Слышит — смех, гогот мужской. И шаги слышит: идет кто-то.

И Касе страшно, а девице незнакомой — еще страшнее.

Отворяется дверь, в избу заходят трое. Пахнет от них брагой, лошадиным потом и кровью еще пахнет. Лютой злой удалью, которая как в голову ударит — так все нипочем, и бог не пастырь, и черт не брат.

— А девка-то где? — говорит один голос, молодой и задорный.

— Как мыша затихарилась и сидит, — отвечает другой, грубее.

Третий человек молчит, но Кася от чего-то знает, что он и есть — самый страшный. Его боится чужачка. Молится, вон, в испуге, будто беса отогнать хочет.

А они ходят по избе, ходят вальяжно, лениво почти, как по своему дому. Будто знают, где она прячется, но играют с ней, подкрадываются медленно.

— Витушка, — зовут. — Вита, где ты? Отзовись, родная, жених твой приехал!

Кася чувствует: Вите от того ласкового зова только страшнее, сердце в груди холодеет, пот прошибает, губы немеют.

— Надо тебе оно, Мстислав Велемирович? — спрашивает один, тот, который про мышь говорил.

Так спрашивает, будто неохота ему возиться.

Мстиша не отвечает — хмыкает только, подходит к занавеси, топчется у нее, медлит. Кася глазами Виты видит острые носки его сапог. Ох, щеголь!

Кто-то кричит на улице, резко, крик обрывается, как отрубили.

Занавеска отлетает в сторону — и Кася — Вита! — оказывается лицом к лицу с княжичем.

Красив он — слов нет, глаза ясные небесной синевой сияют, кудри золотые, стан строен