Читать книгу - "Окольцованные злом - Феликс Разумовский"

С этими словами говоривший нажал на выступ в стене, и каменная плита, на которой была распята несчастная, медленно заняла горизонтальное положение. Сейчас же в руках человека в черном оказался острый, как бритва, обсидиановый нож, и он принялся неторопливо срезать с ног женщины подошвы:

— Дозволь мне, госпожа, очистить ступни твои от земного праха.

Тонкой струйкой, смешиваясь с мочой, потекла на землю кровь, разорвался в немом крике Рот, снова черные затянули негромко: «В Абидос, в Абидос…» И Семен Ильич проснулся: «Тьфу ты, мэрд собачье!»

И так весь путь до французских берегов, просто какое-то мучение. В Марсель штабс-капитан прибыл в расположении духа, надо прямо сказать, неважном. К тому же выяснилось, что перстень из фараоновой гробницы реализации в скором времени не подлежит — слишком уж плотно сидит на пальце, не снять, так что иного пути, кроме как на гоп-стоп, не было.

Вечером того же дня Семен Ильич затаился, словно барс, в тени деревьев парка «Националь», возле увитой плющом беседки, где проклятые нувориши, разжиревшие на народной крови, любили охмурять доверчивых французских барышень. Подсторожив одну такую парочку, Хованский, не теряя времени, глушанул сытенького молодого человека, ударом в челюсть заткнул рот заверещавшей было девке и, прихватив внушительный лопатник, мгновенно сделал ноги.

На вечерних улицах Марселя было светло как днем: горели фонари, переливались огоньками фасады ресторанов, в их зеркальных витринах отражались фары машин. Однако штабс-капитан направился от этого великолепия подальше и подыскал себе крышу в грязной неприметной ночлежке «Клоп кардинала». Здесь он получил холодного вчерашнего кролика, литр красного вина и, обретя после ужина благодушный настрой, принялся рассматривать добычу.

Сработал он не без понта — одних баклажанов в лопатнике было с полштуки, не считая «зелени» и френговской капусты, а в боковом кармашке бумажника Хованского ожидал приятный сюрприз — «золотой» железнодорожный билет, годный для проезда в любой город Западной Европы. Долго смотрел на него Семен Ильич, однако ничего путного в его голову не лезло, а перед глазами почему-то возникали морды, хари, рожи, которые хорошо бы стальным кулачищем — вдрызг. Наконец, так ничего и не придумав, не раздеваясь он завалился на застиранную постель и, странное дело, заснул быстро и без сновидений.

Разбудил его звон бьющегося стекла, — в соседнем номере слышалась громкая возня. Потом раздался визгливый женский голос: «Пусти меня, Жан-Пьер, я сама», — и до самого утра за картонной перегородкой ритмично скрипела кровать под тяжестью навалившихся тел.

«О Господи…» Штабс-капитан тяжело вздохнул, и в его душе внезапно произошел сложный психологический излом. Ему вдруг бешено, до зубовного скрежета захотелось домой, в Россию, и не куда-нибудь, а на холодные невские берега, в Петроград, тьфу ты, сволочи, в Ленинград. «Бред какой-то, — искренне удивился Хованский острому приступу ностальгии. — Ладно, ерунда, к обеду пройдет». Не прошло. Этим же днем он занял одноместный люкс в поезде «Норд-пасифик» и двинулся в направлении Дижона.

Купе было обито бархатом, с отдельным умывальником и туалетом. Любезные проводники носили чай и свежие газеты. За окнами в нежно-розовых занавесочках проплывали аккуратные домики, ухоженные сады и виноградники. Размеренная, сытая жизнь. «Вот она, цивилизация, — пробовал уговаривать себя Семен Ильич, — стабильное, зажиточное существование, культура, законы. А что в Рэсэфэсээрии? Там теперь и на гоп-стоп-то взять, наверное, некого…» Однако проклятая ностальгия не сдавалась: едва штабс-капитан начинал дремать, она с новой силой измывалась над ним посредством грязных проходных дворов, гранитных набережных и каменных пряжек мостов над извилистыми лентами каналов.

От всей этой чертовщины в запасе у Семена Ильича имелось старое проверенное средство, и, проведя остаток пути в наиприятнейшей компании бутылок, бутылищ и бутылочек, он сошел в Дижоне до изумления пьяный, но зато свободный от всяких мыслей. С ходу поселившись в привокзальной гостинице, неделю Хованский приходил в себя: пил, бил и драл, а когда ностальгии вместе с деньгами пришел конец, погрузился в парижский поезд и провалился в тяжелый похмельный сон.

Однако спал он недолго. В Монбаре поезд остановился, хлопнули двери купе, и Семен Ильич увидел плотного, примерно одного с ним роста рыжеватого мужчину в шляпе.

— Пардон, месье, это шестое? — Не дожидаясь ответа, незнакомец поставил к ногам небольшой саквояж, какими обычно пользуются провинциальные доктора, аккуратно снял насквозь промокшее пальто и, вытирая носовым платком лицо, присел. — Сегодня просто адская погодка!

Действительно, по стеклам не переставая барабанил сильный косой ливень, иногда переходящий в град, где-то совсем рядом полыхнула молния, раздался громовой раскат, и от налетевшего шквального ветра вагон ощутимо вздрогнул.

— Да, месье, адская. — Штабс-капитан приветственно кивнул и, притворившись спящим, начал внимательно наблюдать за попутчиком из-под полуприкрытых век.

Тот был одет в хороший полушерстяной костюм, с золотой цепью от часов поперек жилета, с великолепным белым жемчугом на запонках. Словом, совершенный продукт послевоенной буржуазной культуры. Однако, присмотревшись внимательнее, штабс-капитан заметил кое-что необычное. В револьверном кармане попутчика находился ствол, и не какой-нибудь там дамский браунинг — наган! Кроме того, незнакомец упорно не желал ни на минуту расставаться с саквояжем, даже в туалетную комнату с собой таскал. И Хованскому стало ясно, что тот перевозит нечто, стоящее пристального интереса.

Как тут не поверишь в свою счастливую звезду! Штабс-капитан открыл глаза и, потянувшись, уселся на постели:

— Не спится что-то.

— Да, давление меняется, для сосудов тяжело. — Незнакомец повернул голову к окну, за которым ничего, кроме сплошной стены дождя, не было видно, и в это мгновение Хованский ударил его кулаком в висок — стремительно и сильно. Тут же перешел на захват, добавил в лицо коленом и, рванув голову вправо вверх, сломал попутчику шейные позвонки.

Всего-то делов, а каков результат! В саквояже Хованский обнаружил второе дно, плотно забитое пачками долларов, настроение его моментально поправилось. Теперь осталось только обыскать покойного, раздеть и избавиться от тела.

— Плывите, месье. — Хованский дождался, пока поезд въехал на мост, и, выпихнув труп в открытое окно, самодовольно ухмыльнулся: черта с два найдут его под этим проливным дождем! Отправив следом одежду, он рассовал по карманам деньги и документы, а в это время где-то далеко впереди раздался длинный, тревожный гудок. И сразу же чудовищный по силе удар заставил поезд встать на дыбы, сойти с рельсов, превратиться в пылающую металлическую ловушку. С жутким скрежетом вагон принялся валиться на бок, и последнее, что Семен Ильич запомнил, был стремительно надвигавшийся на него потолок купе. Потом — удушливая темнота.

* * *

Вообще-то подполковник Астахова готовила так себе, но цыплята табака всякий раз получались у нее отменные — сочные, с хрустящей корочкой, видимо, все дело было в массивном ржавом утюге, который она водружала на крышку сковородки.