Читать книгу - "Белая дорога - Джон Коннолли"

Но при этом он был сильным. Мышцы так и выпирали на руках, плечах и груди, сужаясь к осиной талии, откуда опять шли вширь на бедрах и ягодицах. Сила была Сайрусу спасением; будь он слабей, тюрьма давно бы его сломила.

Первый срок он получил за кражу при отягчающих обстоятельствах в Хоултоне, когда с самодельным ножом проник в дом одинокой женщины. Женщина заперлась в комнате и вызвала полицию, и Сайруса схватили, когда он пытался скрыться через окно в санузле. При допросе через сурдопереводчика Сайрус сказал, что просто хотел разжиться деньжатами на пиво, и ему поверили, но все равно дали три года, из которых он отсидел полтора.

Тогда при обследовании тюремный психиатр впервые поставил ему диагноз «шизофрения». Тот же врач описал ее классические «положительные» симптомы: галлюцинации, навязчивые идеи, странные образы мышления и самовыражения, голоса. И все это, опять же, через сурдопереводчика, Сайрус послушно кивал, хотя на самом деле он прекрасно слышал. Просто не желал открывать того, что как-то ночью, давным-давно, решил больше не разговаривать. То есть вообще.

Или, быть может, кто-то решил это за него. Как знать.

Ему назначили лекарства из так называемых психотропных средств первого поколения, но он возненавидел их за побочные эффекты — вялость, сонливость — и быстро приноровился скрывать, что на самом деле не глотает пилюли. Но еще более, чем побочные эффекты, Сайрус ненавидел одиночество, которое насылали те препараты. Тишину он тоже ненавидел и презирал. А потому, когда голоса возобновились, он обрадовался им как старым друзьям, вернувшимся из дальних странствий с запасом увлекательнейших небылиц.

Когда Сайруса наконец выпустили, он едва слышал дежурные наставления надзирателя поверх гула родных голосов, с волнением ожидая выполнения планов, которые они вместе столь долго и тщательно вынашивали.

В Хоултоне, по мнению Сайруса, он совершил две ошибки. Во-первых, попался. А во-вторых, он в тот дом полез не за деньгами.

А за женщиной.

Сайрус Нэйрн обитал неподалеку от реки Андроскоггин, в десятке миль к югу от Уилтона, где занимал лачугу на земельном участке, принадлежавшем материной родне. В прежние времена жители здесь хранили свои фрукты-овощи в ямах наподобие погребов, вырытых прямо в берегу. Те старые ямины Сайрус разыскал и укрепил, а входы в них замаскировал кустарником и валежником. Землянки служили ему прибежищем от мира, когда он был мальчишкой. Иногда казалось, что это его естественное обиталище. Горб, короткая толстая шея, кривые ноги — казалось, сама природа постаралась, чтобы он как можно удобней помещался в эти гнезда. Нынче в холодных ямах хранились вовсе не плоды огородничества, и даже летом из-за природного охлаждения он бывал вынужден опускаться на четвереньки и лишь по запаху находить то, что в лежало в потемках.

Та неудача в Хоултоне научила Сайруса осмотрительности. Каждый самодельный нож он использовал только единожды, после чего рукоятку сжигал, а лезвие закапывал подальше от своего участка. Вначале без охоты он мог обходиться по году, а то и дольше, довольствуясь сидением в прохладной тишине своих берлог, пока голоса не становились несносны, и тогда приходилось снова идти. С годами голоса звучали все настойчивей, а их требования были все жестче. И вот он неудачно попытался взять женщину в Декстере. Та ударилась в крик; сбежались мужчины и сильно избили Сайруса. За тот досадный случай он получил пять лет, но теперь срок явно близился к окончанию. В комиссию по условно-досрочному освобождению поступили результаты теста на психопатию, разработанного профессором университета Британской Колумбии. Тест комплексно охватывал стандартные показатели рецидивизма, склонности к буйству, а также реакцию субъекта на терапевтическое вмешательство. Решение комиссии оказалось положительным, и Сайруса должны были выпустить через считаные дни — а это означало долгожданное возвращение к реке и дорогим ямам. Вот почему он так любил свою камеру, ее темноту — особенно ночью, когда можно закрыть глаза и представить себя дома, в яме, среди женщин и девушек, особенно тех, от которых пахнет духами.

Своим выходом на свободу он был отчасти обязан врожденному интеллекту — ибо Сайрус, займись им тюремная психиатрия несколько плотнее, явился бы подтверждением теории о том, что генетические факторы, подложившие ему свинью при рождении, вместе с тем наделили его и блестящими творческими способностями. А несколько недель назад помощь пришла еще и из совершенно неожиданного источника.

В ИУМ поступил старик, который, какое-то время понаблюдав за Сайрусом из своей клетки, начал вдруг слагать пальцами слова.

— Привет.

Сайрус уже так давно ни с кем, кроме главврача, не общался на языке жестов, даже почти забыл, как им пользоваться. Однако он с трудом, а затем все быстрее посылал ответные знаки.

— Привет. Меня зовут…

— Сайрус. Я знаю твое имя.

— Откуда?

— Я знаю о тебе все, Сайрус. И о тебе, и о твоих погребках.

Сайрус тогда дернулся и забился в самый дальний угол камеры, пролежав там весь день, в то время как голоса у него в голове жарко спорили. Но на следующий день он подошел к решетке, а наискось через коридор уже ждал старик. Он знал, что Сайрус вернется к разговору.

Сайрус начал слагать знаки:

— Чего ты хочешь?

— У меня для тебя кое-что есть, Сайрус.

— Что?

Старик сделал паузу и изобразил знак. Тот самый, который Сайрус столько раз сам чертил в темноте, когда его угрожающе переполняло и нужна была какая-нибудь надежда.

— Женщина, Сайрус. Я собираюсь дать тебе женщину.

В считаных метрах от того места, где лежал Сайрус, Фолкнер у себя в камере стоял на коленях и молился за успех. Он знал заранее, что, попав сюда, найдет того, кто ему нужен. В другой тюрьме подходящих кандидатур не было: у всех долгие сроки и никому не светит скорое освобождение. Для того-то он себя и полоснул, чтобы его перевели в отделение психиатрии, где он окажется среди более подходящего контингента. Он думал, что будет сложнее, но буквально с ходу заприметил Нэйрна и ощутил его томление. Фолкнер сцепил пальцы, и его молитва зазвучала погромче.

Охранник Энсон неслышно приблизился к камере и посмотрел сверху вниз на коленопреклоненного. Рука точным, наработанным движением метнула удавку. Воровато оглянувшись, Энсон подтащил перхающего, царапающего себе горло Фолкнера к решетке. Подтянув вверх, надзиратель схватил старика за подбородок.

— Слышь, ты, гондон штопаный, — процедил Энсон чуть слышно — накануне в фолкнеровской камере побывали какие-то люди: как бы не поставили жучок. Мари он на всякий случай уже предупредил, чтобы не вздумала проболтаться об их отношениях. — Если еще хоть слово про меня вякнешь, я закончу то, что ты начал с собой делать, понял? — Пальцы охранника впились в жаркую сухую кожу, ощутив под ней кости, такие хрупкие — нажми, и сломаются. Он ослабил хватку, а с ней и резиновый шнур, но тут же дернул его снова, отчего старик больно стукнулся головой о решетку. — И лучше смотри, что жрешь, дерьмо старое: с твоей порцайкой я теперь играться буду. Усек?