Читать книгу - "Ковчег Иуды - Андреас Грубер"

Кёрнер прищурился. На краю действительно была тонкая шлифовка — как после надфиля.

— Яна, скажи прямо. К чему ты клонишь?

— К тому, что Сабину Крайник пунктировали, чтобы взять спинномозговое вещество и ликвор. В ране мы нашли следы и того, и другого.

— Ликвор… в ране? — нахмурившись, он кивнул на тело.

— Алекс, — в её голосе мелькнуло раздражение. — Мозг плавает в ликворе — спинномозговой жидкости. Она течёт из четвёртого желудочка вниз по позвоночнику до крестца и омывает корешки нижних нервов.

Кёрнер смотрел на неё так, словно она перескочила на чужой предмет. Сабриски обошла его, провела пальцем вдоль его позвоночника и ткнула чуть выше ягодиц.

— Вот до сюда. Спинной мозг лежит в ликворе, как на водяной подушке… даже у тебя.

Она позволила себе едва заметную язвительность — и тут же снова стала деловой.

— Думаю, у девочки изъяли миллилитр спинномозгового вещества и два миллилитра ликвора.

— Яна, без лекций, — сказал он ровно. — По сути: это значит, убийца — врач?

Перед глазами всплыл доктор Вебер: в машине Красного Креста, напротив репортёрши, он убирает пустые ампулы.

Сабриски качнула головой, отгоняя слишком простой ответ. Позвонок медленно вращался между её пальцами.

— Обычно костный мозг берут из подвздошной кости, по гребню таза. Ликвор пунктируют между четвёртым и пятым поясничными — там уже нет спинного мозга, нечего задеть. И всё равно это риск: в канале нервы.

Она подняла позвонок.

— А попасть иглой именно сюда… это либо безумие, либо демонстрация силы.

Она выдохнула, будто ей самой не нравилось звучание этих слов.

— И ещё: девочка во время процедуры стояла. Об этом говорят следы крови на стене. Пункцию делают у сидящего человека, наклонённого вперёд.

Она положила позвонок обратно.

Кёрнер снова увидел железный каркас, и от этого воспоминания свело горло.

— Или у того, кого наклоняют ремнями и блоками, — тихо добавил он.

Сабриски кивнула резко, почти сердито.

— В любом случае тот, кто это делал, врач или нет, либо одержим, либо выдающийся мастер. И в какой-то момент всё как-то сорвалось.

Она беспомощно посмотрела на тело и тут же отвела взгляд.

— «Сорвалось»?

— Да, — сказала Сабриски, опережая его. — Я знаю: в медицине не бывает «как-то». И я так не пишу. Но здесь иначе не объяснить.

— Ладно, — он поднял ладони, гася спор. — Вернёмся к орудию. Чем её пунктировали — и что присосалось к позвонку?

Сабриски выдержала паузу.

— Ничем. Никакого устройства.

— Клещи. Штырь. Микрозахват. Кабель… Что угодно, — упрямо перечислил он.

— Нет. — Она прикусила губу. — Зато в ране мы нашли два следа. Первый — физраствор с высоким содержанием флуимуцила, муколитика. Поэтому на месте преступления и пахло серой.

— Тухлыми яйцами, — машинально уточнил Кёрнер.

— Да. И второе… куда хуже. Мы выделили органические фрагменты.

Она показала на дюжину баночек, доверху залитых прозрачной жидкостью.

— Они не от трупа. Волосы, костные осколки, хрящ, клочья мяса, кожа, следы крови. И ещё — фрагменты дентина и тканей корня, как у человеческих зубов.

Кёрнеру стало холодно. Он не хотел продолжать мысль, но она сама довела себя до конца.

— То есть… кто-то вгрызся в рану?

— Нет, — Сабриски резко мотнула головой. — Ни единого следа укуса.

— Тогда что? Преступник поранился? Оставил свою кровь?

— Если это следы убийцы, у нас серьёзная проблема.

Она пошла вдоль баночек и щёлкнула ногтем по стеклу, будто проверяя, реальны ли они.

— У этих тканей клеточные атипии. Другая структура. Другое ядро.

Кёрнер смотрел на плавающие частицы — как на что-то, чего в мире быть не должно.

— Яна, я не медик. Скажи по-простому: «другое» — это какое?

Она ответила не сразу.

— Не человеческое.

Он выдохнул, пытаясь ухватиться за рациональное.

— Тогда животное. Собака. Может, тот пёс, что вбежал в бар…

Сабриски покачала головой.

— И не животное.

— Тогда о чём ты говоришь?

Она посмотрела на него почти беспомощно, и это выбило из него остатки злости.

Только теперь Кёрнер по-настоящему понял, что она имела в виду, говоря о Филиппе. «Дурацкие шутки» — мягко сказано. Филипп разнёс бы всё в клочья: разорванные раны, расколотые позвонки, пунктированный ликвор, «нечеловеческий» дентин… Он бы смеялся громко и зло. И Кёрнер, пожалуй, не нашёл бы в себе сил его осадить.

Он и сам слышал, как это звучит: как бред. Не знай он, кто такая Сабриски, он бы решил, что она сошла с ума.

— Я знаю, что ты думаешь, — тихо сказала она. — Но дальше будет хуже.

Она перешла на другую сторону зала и включила монитор, соединённый с камерой и видеомагнитофоном. Чёрный экран зашипел, дрогнул и залился белизной. На нём проявились прозрачные мерцающие круги величиной с ладонь, будто они плавали в жидкости.

— Клетка ороговевающего эпителия. Видишь реснички? Подвижные отростки. Поверхность — как щёточная каёмка.

Она достала ручку и отметила нужные места.

— Щёточная каёмка… — пробормотал Кёрнер.

Ему вспомнилась медуза из детства: хорватский берег, сеть, солёные пальцы. Они ездили к морю почти каждое лето — и всегда ненадолго, пять дней, не больше.

— Размер — около восьми тысячных миллиметра, — продолжала Сабриски. — Электронный микроскоп, двенадцать тысяч крат. Так мы смотрели чужеродную ткань.

Она заговорила быстрее, будто боялась, что он оборвёт её раньше, чем прозвучит главное.

— Клочья мяса, кожа, хрящ, следы крови ведут себя автономно. По правилам распад уже должен был начаться. Но происходит обратное: ткани делятся активнее, как будто сами «включаются». И нервные элементы реагируют на внешние раздражители.

Кёрнеру стало тесно в этом помещении, как в чужой коже. Он глянул на часы.

— Девочка мертва девять часов. Как это возможно?

— Девочка — да. Но не то, что у неё в ране.

— Чушь.

— Смотри. — Сабриски постучала ручкой по экрану. — У мёртвой клетки была бы нитчатая или зернистая структура. Здесь — ничего.

— А если ты ошиблась?

— Могу ошибиться я. Но не микроскоп.

— Это запись с браком, — упрямо сказал он.

Сабриски рассмеялась коротко, без радости.

— Это не запись. Это прямой сигнал. Они двигаются сейчас. Ткань не мертва — она живёт сама. Ты смотришь на деление.

Она провела ручкой по экрану.

— Ядро — носитель наследственности. В хромосомах —