Читать книгу - "Русская дива - Эдуард Тополь"

«Бежать! — тут же подумал он. — Немедленно бежать! Это опять ловушка!»

Но какая-то странная сила и остатки здравого смысла удержали его на месте. Спокойно, Иосиф. Нельзя быть таким паникером и трусом. КГБ не может расставить русских див во всех московских очередях или знать, что именно сейчас, в 9.27 утра, по дороге из котельной в штаб-квартиру Инессы Бродник, он углядит из своего «Москвича» людей, выходящих из гастронома с персиками, и решит купить детям пару кило. К тому же в Москве и нет настоящих, исконных русских див, эта наверняка провинциалка. Хотя, черт его знает, ведь раньше, когда он работал в редакции, у него не было и минуты увидеть в Москве не то что девичье лицо или фигурку, но даже перемену погоды.

Зато теперь у него уйма свободного времени. Неля уехала с детьми из удушающей городской жары в Люберцы, к своим родителям, и он впервые живет жизнью настоящего писателя: утром в квартире Инессы Бродник пару часов редактирует сухие сводки борьбы евреев за право на эмиграцию из СССР, потом спит до вечера, а ночью в котельной пишет книгу об исходе евреев из России. Книгу, которая станет в один ряд с «Архипелагом» Солженицына и «Доктором Живаго» Пастернака.

Что она читает?

Впрочем, нет, он не станет еще раз испытывать судьбу — обжегшись на молоке, дуют на воду.

А читает она Валишевского, он узнал с первого взгляда на корешок переплета. Польско-французский историк Казимир Валишевский, «Петр Великий», 1912 год издания. С тех пор Валишевского никогда не издавали в России, и даже странно, где она могла взять эту редкую книгу. Черт возьми, почему эта очередь абсолютно не движется? За ним заняли уже больше десяти человек, а он не продвинулся ни на шаг и даже не перешагнул порога магазина!

Девушка перевернула страницу, и он успел заметить через ее плечо название главки: «Женщина». Интересно, он еще помнит хоть что-нибудь из Валишевского или забыл напрочь?

Рубинчик закрыл глаза, как он делал в детстве на школьных экзаменах. И тут же вся 101-я страница с главой о роли женщин в жизни Петра Великого возникла перед ним, словно на столе в саратовской библиотеке, где он читал эту книгу пятнадцать лет назад.

— «Он слишком занят и слишком груб, чтобы сделать любовницу достойной своего имени или даже подходящею женой,

— процитировал Рубинчик. –

Он устанавливает цену на ласки, расточаемые петербургскими прелестницами солдатам, по одной копейке за три поцелуя, он платит Екатерине, будущей императрице, после каждого свидания один дукат…»

Девушка в недоумении повернулась, и теперь он увидел ее глаза. Это были отстраненно-холодные зелено-синие глаза, увеличенные круглыми линзами очков.

— Что вы сказали? — спросила она негромким грудным голосом.

— Нет, ничего… — слабо выдохнул он, чувствуя, что у него снова, как недавно в Киеве, начинает гудеть в затылке.

Она отвернулась, заглянула в книгу и вновь обратилась к нему.

— Неужели вы знаете наизусть Валишевского? — И вдруг улыбнулась: — Вы, наверно, подсмотрели? Правда?

Ей было не меньше семнадцати, но у нее была такая детская, открытая и доверительная улыбка, как у ребенка, впервые попавшего в цирк и готового к любому чуду. И от этого ее перехода из замкнутой отстраненности к открытой и детской непосредственности у Рубинчика сразу стало просто, покойно и освежающе радостно на душе. Словно он летел в пропасть, в горящую магму, а упал в теплое и знакомое озеро, вынырнул и, перехватив воздух, поплыл легко, уверенно, красиво.

— Конечно, подсмотрел, — признался он. И продолжил, глядя ей прямо в глаза:

«В любви для него нет ни удовлетворения достоинствами женщины, ни своими собственными, и ему слишком недостает выдержки, чтобы удовлетвориться благопристойностью».

— Еще?

— Да! — попросила она.

— Пожалуйста.

«Взгляните, например, на следующий рассказ, переданный бароном Пельницем относительно пребывания государя в Магдебурге в 1717 году. Так как король прусский приказал, чтобы Петру оказывались всевозможные почести, то различные государственные учреждения в полном составе являлись засвидетельствовать ему уважение. Граф де Коччерджи, брат великого канцлера, явившись поздравить Петра во главе депутации от Регентства, нашел его в объятиях двух русских дам, что он и продолжал делать, пока к нему обращались с речью. А в Берлине, при встрече с герцогиней Мекленбургской, его племянницей, царь подбежал прямо к принцессе, нежно ее обнял и повел в отдельную комнату, где, не заперев дверей и не обращая внимания на оставшихся в передней, даже на герцога Мекленбургского, он повел себя так, как бы желая показать, что ничто не может утешить его страсть…»

Она слушала его, изумленно приоткрыв детские губки. А темные хрусталики ее глаз вдруг отворились, как при яркой вспышке отворяются шторки фотообъектива, и мощный поток лучевой энергии вдруг вобрал Рубинчика целиком и окунул в бездну ее глаз так глубоко, что у него ослабли колени.

— Как вы это делаете? — спросила она, когда он остановился. — Вы телепат?

— Нет, — признался он. — Просто я учился на истфаке. Но это было давно, я уже многое забыл.

— Ой, я тоже на истфаке! — обрадовалась она, но тут же огорченно сообщила: — Но я ужасно тупая! Я не помню даже дат партийных съездов.

— Это ужасно! — в тон ей сокрушился Рубинчик, и она засмеялась.

— Нет, правда! Мне нужно развивать память, но я не знаю как. — Она посмотрела на ручные часики и вздохнула: — Нет, я не дождусь персиков — на работу опоздаю.

— Сейчас я выясню, в чем там дело, мне тоже некогда, — решительно сказал Рубинчик. — Только вы не уходите, ладно?

Она кивнула, и он, окрыленный, разом забыв обо всех своих страхах и даже о том, что он уже подал документы на эмиграцию, ринулся внутрь магазина. И тут же увидел, в чем дело: молодая толстая продавщица в грязном халате стояла за прилавком меж деревянных ящиков с персиками, но не продавала их и не взвешивала, а, повернувшись к очереди спиной, трепалась с кем-то по телефону.

— А он чего?… Не может быть! Нет, ты врешь! Так и сказал? Ой, я не могу! А она? Нет, я ее знаю — она будет ему ноги мыть и воду пить…

Очередь — все сорок человек, выстроившиеся вдоль стены и прилавка, — стоически слушала эту болтовню, спрятав лица в газеты и журналы. Но Рубинчик не мог этого вынести.

— Послушайте, девушка! — постучал он по прилавку. — Тут же люди стоят, очередь! Вы собираетесь работать?

Но продавщица, даже не повернувшись, лениво отмахнулась от него рукой, как от мухи. И продолжала:

— Сочи? Нет, в Сочах я была, мы с Сашком думаем на Рижское взморье… А чо нам литовцы? Ну, или латыши — мне один черт, я с ними и по-русски не собираюсь разговаривать!..

— А ну, позовите заведующего! — возмутился Рубинчик, по инерции последних лет еще ощущая себя всесильным журналистом.