Читать книгу - "Часть целого - Стив Тольц"

Подошел к Сене и сел неподалеку от воды.

На соседней скамейке женщина вытянула ноги и ловит скудную дозу солнца. Красивые ноги — длинные и мускулистые. Пока я смотрел на ее ноги, она смотрела на меня. Я одновременно пожал плечами и улыбнулся, и прежде чем ее узнал мой мозг, узнал мой язык.

— Кэролайн! — закричал я.

— Марти!

Мы вместе вскочили и уставились друг на друга с огромным удивлением и радостью.

— Я приехал тебя искать! — кричал я.

— Папа умер!

— Знаю. Видел его могилу!

— Это было ужасно!

— Все, кого я люблю, тоже умерли!

— Знаю!

— Все! Мама, отец, Терри, Гарри!

— Слышала. Я сбежала домой, когда папа умер, и эту новость сообщил мне дядя в Сиднее.

— Ужасно!

— Я замужем — жуть!

— Не может быть!

— Да!

— А я отец!

— Не может быть!

— Именно так!

— Марти, давай убежим!

— Не могу!

— Можешь!

— Надо выполнять родительский долг!

— И я тоже не могу оставить мужа!

— Почему?!

— Я его еще люблю!

— Значит, мы в ловушке!

— Безнадежно!

— Ты хорошо выглядишь!

— И ты ничего!

Мы разом перевели дыхание и рассмеялись. Я никогда так не волновался. Кэролайн стиснула мне ладонями щеки и покрыла поцелуями лицо.

— Какие у тебя планы? — спросил я.

— Давай снимем номер в гостинице и займемся любовью.

— Ты уверена?

— Извини, я дала тебе отставку.

— Ты была влюблена в моего брата.

— Я была молода.

— И красива.

Маленькая гостиница над рестораном, мы занимались любовью весь день. Не буду вдаваться в детали, только скажу — я не ударил в грязь лицом: продолжительность была вполне пристойная, мы не задернули шторы, за окном бушевала гроза, и я понимал, что, когда мы вернемся в наши жизни, все это останется о наших головах как полузабытый сон, и от этого у меня здесь, с темноте, болезненно сжималось сердце.

— Так, значит, ты отец французского малыша, — сказала Кэролайн.

Странно, но эта мысль не приходила мне в голову, и, хотя мне нравилось все французское, а к своей родине я теоретически относился безразлично, корни непонятным образом держат человека. Внезапно я ощутил недовольство, что мой сын не будет австралийцем. Нет в мире более подходящей страны, чем Австралия, откуда удобнее всего рвать когти. Из Франции бежать хорошо, но когда через границу катят немецкие танки. Ну а в мирное время зачем?

Мы головокружительно обнимались, Кэролайн была такой миниатюрной и гладкой, что я мог бы запустить ее через пруд как «лягушку», она сжимала меня в конвульсиях, а я целовал, чтобы отвлечь и не дать думать о том моменте, когда вечер обратится в ночь. Я не хотел бросаться представившейся возможностью, а затем опять себя винить и сказал, что влюбился не нарочно, оказался на этой дорожке случайно и готов оставить Астрид и ребенка, чтобы быть с ней, с Кэролайн. Она надолго замолчала, я едва различал в темноте ее лицо. Затем тихо заговорила:

— Ты не можешь бросить сына и мать своего ребенка, я не желаю брать на себя вину, и, кроме того, я люблю мужа (кстати, замечу, русского, по имени Иван).

Эти люди — непреодолимое препятствие, сказала она и добавила, что тоже любит меня, но как бы с опозданием — в определенных обстоятельствах, а не безоговорочно. С оговорками и увертками. Ее любовь ни к чему не обязывает. Моя улыбка получилась такой, словно губы лишь повиновались определенной традиции.

Я чувствовал: настроение круто меняется.

Они собирались в Россию навестить родных мужа — месяцев на шесть или больше, но перед тем, как распрощаться, мы договорились встретиться ровно через год, только не на вершине Эйфелевой башни, а рядом, и обсудить, что изменилось в наших жизнях. Кэролайн снова сказала, что любит меня, и я попытался поймать ее на слове, а когда мы расстались, бесцельно бродил по улицам и внезапно ощутил, что сердце мое открылось, но не успел разглядеть, что в нем внутри, поскольку оно быстро захлопнулось. Я гулял еще пару часов. Мне отчаянно хотелось всплакнуть на чьем-нибудь плече, но, когда я подошел к Сене, вид моего единственного друга Эдди дал мне понять, что я должен хранить свой секрет.

— Где ты был? Ты опоздал.

— Но ведь баржа еще не пришла.

— Не пришла, — рассеянно ответил он, глядя на безмолвную реку.

Когда-нибудь, подумал я, история меня сурово осудит или, еще того хуже, расставит все по местам.

Ночь

Теперь ночь, я смотрю на Астрид и думаю о Ван Гоге. Когда его в первый раз прогнали с работы, он написал: «Если яблоко созрело, даже легкий ветерок способен сорвать его с дерева».

Любовь подобна тому. Любовь копится внутри, до поры ее сдерживают некие шлюзы, но затем она прорывается и истекает по своему усмотрению. Я понял это, потому что осознал: я люблю эту женщину, но она мне не нравится. Я люблю женщину, которая мне не нравится. Вот вам любовь! Совершенно очевидно, что любовь никак не связана с другим человеком, — имеет значение только то, что внутри, поэтому мужчины так любят машины, горы, кошек, собственный брюшной пресс и поэтому мы такие проходимцы и равнодушные стервецы. Астрид мне нисколько не нравилась, однако я ее любил.

Не исключено, что не выраженный словами отказ Кэролайн подействовал на мою любовь к Астрид подобно тому, как охлаждение Вселенной на формирование материи, — кто бы мог подумать, что сердце настолько велико, что способно любить двух людей сразу? А трех? Может, в моем сердце найдется место для любви к сыну?

Конец

Это конец.

Все постоянно и кардинально меняется. Последняя большая перемена — жизнь никогда не будет прежней.

Все началось достаточно обыкновенно. Я был в книжном магазине «Шекспир и К» и копался в подержанных книжках в мягких обложках, когда услышал голос:

— Привет, Селин!

Знакомый голос, та же неприятная внешность. Аляскинский хаски быстро шел на меня и не замедлил шага, как обычно это делают люди, а резко остановился в дюйме перед моим носом:

— Я тебя искал. Не ходи сегодня на пристань.

— Почему?

— Ты уже дочитал «Путешествие»?

— Нет еще, — солгал я.

— Там будет черт-те что. Больше сказать не могу.

— Продолжай.

— Ну хорошо. Мы собираемся взорвать вашу баржу.