Читать книгу - "Моя преступная связь с искусством - Маргарита Меклина"

Когда я наконец позвонила в «Маунтин Зайан», голос с индийским акцентом долго не мог понять, чего я хочу. Затем этот голос подозвал другой голос, с еще более сильным, но уже испанским, акцентом, и этот второй голос попросил меня подождать.

Ожидание подкосило.

Может быть, я боялась услышать смертельный, потусторонний акцент?

Я села на пол, рассчитывая только на благополучный исход. Если бы ответ на вопрос «есть ли у меня ВИЧ?» был положительным, я бы скончалась на месте, не дожидаясь сигналов распада от тела.

— Вы в порядке; мы ничего не нашли, — наконец донесся до меня голос далекого глашатая и я повесила трубку.

Кинулась к справке о смерти Садега.

Дата смерти.

Диагноз.

Имя доктора, который лечил и потом, оповещенный в субботу о последнем дыхании пациента, в понедельник приехал и засвидетельствовал смерть.

Подбежала к компьютеру.

Пробила в Сети имя врача.

Из результатов смогла заключить, что врач был прикреплен к центральной лечебнице, куда направляли пациентов с подозрением на ВИЧ и на СПИД.

В справке указывалось, что Садег пришел к нему всего лишь за четыре месяца до кончины — и это значило, что о СПИДе Садег почти до самой смерти не знал.

* * *

Слепая сова

Садег повторял, что мы должны подождать, прежде чем слепо броситься в объятья друг друга. Он считал, что нужно время, чтобы проверить, действительно ли мы друг другу подходим. Мне было всего двадцать пять, ему почти в два раза больше, и считалось, что он знает вдвое больше меня.

Голос разума — так обозначал он рассудочный, холодный ход своих мыслей.

Вирус его был безъязык и бесцветен: он о своей болезни не знал.

Страшная новость дошла до него за четыре месяца до неотвратимой кончины.

Невидимые шпаги давно скрестились над его головой, в зеркале судьбы отразилась кривая черная лапа — еще не ведая о болезни, он уже был мертвецом.

Потенция смерти, как змея под сухим хворостом, спряталась в нем и была готова впрыснуть в меня свой безжалостный яд.

У меня же был третий глаз, и я в самую первую встречу заметила, что наши жизни переплелись — рассуждений мне было не нужно.

Чем больше я раздумывала над смыслом нашей любви, тем меньше в ней было здравого смысла — однако, женским, животным чутьем я понимала, что в тот самый момент, как мы встретились, моя жизнь стала иной.

Я до сих пор не перестаю удивляться его слепоте.

«Разум» шептал ему, что он должен все взвесить, что он должен, как беззащитного новорожденного, положить на весы обнаженное тело нашей любви…

Что он должен решить, что более значимо: его попытки открыть новую арт-галерею или наша ровно и ярко горящая страсть.

Попытки вернуться в артворлд были мучительны — наша любовь приносила ему тесное телесное наслаждение; тем не менее, он продолжал гнаться за эфемерным эстетическим миром, за тенью былого успеха и умозрительных, умопомрачительных цен, находясь в накаленной близи от живого человеческого существа.

Открыть новую скважину художнического таланта и силы ему было не суждено — зато рядом с ним находился любящий человек, от которого он всегда знал, чего ожидать.

Может быть, он полагал, что карьера арт-дилера более вещественна и материальна, чем спутница жизни?

Но потенциальная спутница жизни жива до сих пор, карьера оказалась воздушным мыльным мирком, лопнувшим пузырем, а его больше нет.

Меня до сих пор мучает мысль: знай он, что ему осталось жить не более трех-четырех лет, стал бы он гнаться за в буквальном смысле абстрактным искусством?

Его скорая смерть обессмыслила поиски — жить ему оставалось всего ничего, а он, рассылая резюме и душу в конвертах, упорно продолжал стучаться в закрытую дверь, ожидая за ней увидеть богатства и не обращая внимания на то, что прямо перед дверью растет и тянется к нему лепестками свежий цветок (то есть я).

Чем больше я думаю о его судьбе и неожиданной смерти, тем более я понимаю, что он — со своим разумом и предложением сначала подумать, взвесить, решить — был абсолютно слепым.

* * *

Великая Саламандра

В 1726-м году Иоганн Якоб Шейхцер, который, как и многие ученые того времени, уверовал в буквализм Библии, опубликовал описание ископаемой саламандры.

Не имея абсолютно никакого понятия о больших саламандрах — ведь Andrias japonicus не была описана до 1837-го года — он ошибочно предположил, что это не ящерица, а скелет человека, утонувшего в Великом Потопе.

Шейхцер писал: «Перед нами — то, что осталось от мозга… от седловища носа, от печени этого нечестивца. Другими словами, это реликвия, доставшаяся нам от проклятой расы, чьи греховные действия навлекли на их головы сорокадневный Великий Потоп!»

Сделав неверное заключение, Шейхцер наименовал спеси-мен Homo diluvii testis (Человек, Свидетель Потопа) и снабдил описание небольшим зарифмованным поучением церковного дьякона:

Изуродованный старый скелет, что осужден на ада горение

Смягчись, не будь каменным, сердце порочного поколения.

Какое-то время спустя скелет был выставлен в датском музее как подтверждение событий, описанных в Священном Писании, и в течение последующих ста лет никто не мог опровергнуть утверждения Шейхцера, чье религиозное рвение проявилось даже в дате на заглавной странице написанной им монографии: 1726-й год был обозначен там как «4032 года после Потопа».

Шейхцер завещал драгоценный скелет «Свидетеля» своему сыну и умер в полной уверенности, что нашел научное подтверждение описанных в Писании Великих Событий.

Зеркало номер 13

Персидский пир

Десятую годовщину знакомства с Садегом я решила отпраздновать по-особому и приобрела в бутике платье. Изначально мне хотелось купить легкое и воздушное, голубоватых или серебристых тонов, но таких в этом бутике не было, и на глаза все время попадалось узкое, белое, длиною почти что до пола — возможно, я буду выглядеть в нем белой вороной, но что-то в нем меня привлекало, и на ярлычке стоял мой размер.

Продавец, палевый палестинец или, может быть, перс, не обращая на меня никакого внимания, разбирал груду наваленных на прилавке СД с арабскими или персидскими надписями, и, когда я пристально на него посмотрела, как будто каждый выходец Востока нес для меня мессидж от Света Любви, он заметил в моих руках платье и сказал, ухмыляясь:

— Никаких скидок, но впридачу кое-что дам.

Он потряс чем-то блестящим, напоминавшим корону из прозрачных стекляшек, и вышел из-за прилавка с очевидным желанием примерить ее на меня.

Пытаясь избежать прикасания его рук (с детства я избегала целоваться с излишне тактильными родственниками и отшатывалась от посторонних, защищая лицо), я попятилась и стукнулась головою о стену. Что-то зазвенело. Со стены на меня глядел фарфоровый глаз.