Читать книгу - "Семья Машбер - Дер Нистер"

Кончилось тем, что Нехамка, неопытная в торговых делах и в махинациях несведущая, дала уговорить себя. Возражений у нее не нашлось. А бабка Крейнца больше ни с кем говорить не стала — ни с Гителе, ни с ее старшей дочерью Юдис.

Она обратилась прямом к Мойше.

— Сват, — сказала она, отзывая его в сторону, — сват, я должна вам кое-что сказать. Я хотела бы поговорить с вами, но только с глазу на глаз.

Разговор состоялся в гостиной, где обычно принимали уважаемых гостей. Мойше и бабка Крейнца заняли два кресла, одно против другого. На этот раз бабка Крейнца подготовилась гораздо основательней, чем для беседы с Нехамкой.

— Сват, — сказала она, приступая к существу дела, — разумеется, вы у меня советов не спрашиваете, да и спрашивать не должны. У вас, слава Богу, своя голова на плечах; но все же как свой человек я бы хотела вам кое-что сказать, и ради этого я, собственно говоря, и приехала. Поездка была трудная, да и годы уже не те, чтобы разъезжать. Но из одного письма Нохума мы, я и моя дочь, ваша сватья, поняли, что чего-то он недоговаривает. Вот я и решила съездить и посмотреть. Мы, кстати, и раньше очень хотели увидеться с Нехамкой и с внуками, а тут я узнаю… Мне трудно вам говорить, давать советы, но я считаю, что вы, сват, человек с таким большим умом, должны серьезно подумать, во-первых, о себе самом и, во-вторых, о детях… Ясно, сват, лишних добрых друзей ни у кого нет, тем более у крупных купцов, богатых, как вы, сват, дай вам Бог здоровья. Люди вам завидуют, проглотить вас готовы. Возможно, что ваше теперешнее положение вовсе не так опасно, как может стать, если злые люди этого пожелают. Ведь у нас, у купцов, основной капитал — это имя. Без имени все кончено: нет ни человека, ни кредита, ничего нет. И однажды с каждым из нас может случиться плохое: кредиторы налетают, должники проваливаются, а ты задыхаешься и не можешь выбраться из петли. Надо поэтому быть ко всему готовым. У вас, слава Богу, есть любящие преданные дети, и с их помощью можно многое сделать. Каким образом — не мне вам говорить. Ясно, что имущество, на которое кредиторы могут наброситься, надо заранее передать в такие руки, до которых чужие добраться не смогут. Все следует перевести на имя детей, якобы вы им уступаете, отдаете в их распоряжение. Они начнут работать отдельно, а вы на время отойдете в сторону. Нефтяную торговлю, например, вы передадите старшему зятю Янкеле Гродштейну, контору — Нохуму; дом может быть переписан на имя вашей жены, а драгоценности и наличные деньги — в верные руки до поры до времени. Все это, разумеется, на случай крайней необходимости, если придется, избави Бог, объявлять себя несостоятельным.

Мойше тяжело вздохнул. А бабка Крейнца продолжала:

— Конечно, слушать это тяжело, кто же не знает, сват, человеку, да еще такому, как вы, имя дороже всего. Даже один лишь раз услышать дурное слово о себе — не дай Бог! Да минует нас всех эта участь. Но дело важнее всего. Надобно переждать трудное время… Я вижу, сват, вы поглядываете на меня искоса, вам невдомек, как это я могла сказать такое, и вообще, с какой стати я взяла себе право толковать о делах, в которые вы не разрешаете вмешиваться даже собственной жене. Я вижу, вы хотите спросить: кто посылал за мной и кто мне разрешил давать вам такие советы. Но поверьте, сват, что мы имеем в виду только ваше благо и благо ваших детей. Все плохое — на головы врагов, а меня вы ни в чем заподозрить не можете. Я знаю, в подобных случаях человек сам себе порой недруг: он ослеплен, думает только, как спасти свою честь. Родные тогда обязаны вывести его на правильную дорогу, убедить его, что честью можно иной раз поступиться, гонор прижать и думать об основном, о главном. Когда есть главное, все остальное приходит само собой — и честь, и имя. О вчерашнем бесчестье никто не помнит, как не помнят вчерашнего дня. Так что, сват, будьте благоразумны и послушайтесь меня, потому что не плохого хочу я для вас, а забочусь об общем благе и добром завтрашнем дне наших детей.

Мойше Машбер, слушая длинную речь бабки Крейнцы, молчал, как оглушенный, и только время от времени исподлобья поглядывал на нее. Никак нельзя было предугадать, какой ответ вызовет у него такая речь, потому что ударила она его крепко, и ответ мог быть различным: он мог, сдерживая гнев и памятуя, кто сидит перед ним, холодно спросить: «А в самом деле, кто вас приглашал, кто посылал за вами?»; или хуже — он мог вспыхнуть, вскипеть, как это было, когда Сроли вывел его из себя и он в ярости, забыв, где находится и что говорит, выгнал его из дому. Вне себя он мог крикнуть: «Вон из моего дома!» Все было возможно, человек ведь всего только человек. После долгого молчания Мойше тихо произнес:

— Значит, дело дошло до советов, и более близких не нашлось. Пришлось выписывать советчика издалека, как городского доктора к больному арендатору… — Он поднялся с кресла и, как будто не замечая бабки, вышел из гостиной.

После этого разговора бабка Крейнца долго в N не задержалась. Перед отъездом она сказала Нохуму:

— Я сделала все, что могла, сделала то, что все родители в таких случаях делают. Приехала, поговорила, доказывала, но ничего не добилась. Мне он не ответил, но это ничего: в дверь уже постучали и в свое время он откликнется. Он теперь подавлен, настаивать нельзя. А там полагаюсь на тебя, надеюсь, в нужную минуту ты сделаешь все необходимое.

После беседы с бабкой Крейнцей Мойше долго не мог прийти в себя. Он был рассеян, не слышал, что ему говорят; нужно было один и тот же вопрос много раз повторять, чтобы он понял, чего от него хотят. Одно он теперь знал твердо — что держаться от Нохума надо подальше.

Однажды вечером тайно, чтобы никто из работников конторы и даже домочадцев не знал, Мойше Машбер встретился со своим поверенным Ициком Зильбургом. Обычно, если было нужно, Мойше ходил к Ицику сам, но на этот раз он пригласил поверенного к себе.

Ицик Зильбург был из тех людей, от которых, когда в них нет нужды, держатся подальше. Это личность особая — подробный рассказ о нем завел бы нас слишком далеко; поэтому — и то лишь ради предстоящего дела — скажем о нем только пару слов.

Он был человек с умной головой, с хорошими способностями. Ицик не учился в университетах, юридического факультета не кончил, но гражданский и уголовный кодексы знал как никто другой. Многие профессионалы могли бы у него поучиться. Это было известно всем, и торговые люди охотно прибегали к его услугам, тем более что чрезмерно жадным он не был и свой гонорар определял не по важности и сложности дела, а по положению и состоянию клиента.

Это был странный человек: другой на его месте, несомненно, разбогател бы, а он — нет. У него были свои причуды, иной раз он заламывал богатому купцу такую цену, что люди диву давались. «Если нет, — говорил он, — если цена не подходит, будьте здоровы, обратитесь к другому». Но ему верили; труднейшие дела, самые запутанные иски и тяжбы, возникавшие вследствие плохо составленных договоров, Ицик брался распутывать, и во многих случаях, когда тяжбу уже считали проигранной, благодаря смекалке и находчивости адвоката дело удавалось выиграть.

Все это было бы очень хорошо, если бы у Ицика не было одной слабости — он обожал карты. Он играл азартно и проиграл большую часть состояния своего отца — тихого человека, которого Ицик, единственный сын, сделал нищим, чуть ли не по миру пустил. Затем он проиграл все деньги, которые удалось добыть у своего довольно зажиточного тестя и выклянчить у жены.