Читать книгу - "Производственный роман (повес-с-ть) - Петер Эстерхази"

Крутилось замедленное кино. И тогда, это было значимое нововведение, Правый — почти в обход неписаных законов, которые касались добровольной приостановки, — бросился к нему, точнее, упал, выставив обе ноги. И так все по очереди: Второй Связующий, Либеро, Правый Крайний итакдалее; и тому подобное; и в самом конце господин Чучу, который необыкновенно точно умел заполнять жизненные пустоты (поэтому он занимает последнее место). И теперь своими длинными, грубо выражаясь, худыми, как спички, ногами он, как огромный, премудрый паук-крестовик, колдовал над мячом, крутил, почти выпускал, чтобы потом повернуть, развернуть и закрутить, «зафиндилить», а команда мастера с готовностью бросалась то вправо, то влево, как побитая градом пшеница. Зрители с удовольствием следили за представлением, достойным цирковой программы, и в тот момент, когда прозвучал призывный судейский свисток, грянули аплодисменты. (Оставшихся зрителей.) От этого настроение некоторых наших героев может испортиться, но скорости — которая теперь превратилась в свою противоположность, да еще какую. — они не сбавили; настолько, что мастер, исполняя обязанности капитана, с описанной выше заторможенностью протянул руку дляпожатия, а судья, который, вероятно, рассчитывал найти протянутую руку в определенном месте, схватил сначала воздух. «Пожал рукой воздух». Какой-то судья на линии рассмеялся; мастер испугался, что, наверное, настроил судью против себя; а тот, в свою очередь, был настолько сбит с толку этим эпизодом, что проныра-мастер мог бы без труда украсть у него монетку в два форинта, с помощью которой бросают жребий. «Хам», — произнес господин Чучу с непонятным мастеру раздражением.

Конечно, хеппи-энда просто так не бывает, и такой профессиональный недочет, как отсутствие разминки, даром пройти не может. «Слабаки совсем», — бросил мастер на бегу господину Чучу. Щекотливость ситуации заключалась в том, что за десять минут противник повел в счете: 3:0. Но никто особо не нервничал. Какое-то время это было хорошо, так как свидетельствовало о небезосновательной уверенности в собственных силах, но какое-то время (то же самое время) спустя это уже не было хорошо, так как обернулось расхлябанностью. «Вдарить нужно!» — как справедливо замечает господин Арман, а вот этого как раз и недоставало. Тогда мастер, повысив голос до крика, высказал замечание — дословно цитировать его не позволяет весь мой предыдущий опыт. Замечание носило критический характер; темой же была недостаточная сыгранность команды; в предложенном решении, в эдаком сюрреалистическом вихре, промелькнули родители Правого Крайнего, которым была отведена отрицательную роль. «Я был не прав. Такое можно сказать лишь тому, кого любишь». Тяжелый был случай. Правый Крайний воспринял обращение не так, как подобает человеку, занимающему уважаемый и ответственный пост. В кратком ответном слове мастер выступал в роли отсылаемого. Тот быстро попросил прощения («Мало того, мою мамочку!»), Правый Крайний простил. После чего они посвятили все свои силы процветанию команды — в чем заключена юмористическая сторона дела.

Они выиграли. На них повесили бронзовые медали; те висели на длинных красно-бело-зеленых лентах. Им хлопали. Господин Чучу стал самым результативным игроком, таким образом, фиаско уже не казалось фиаско.

Однако затем стемнело (день прошел). Господин Чучу и мастер отделились от остальных в каком-то узком переулке. Стояла тьма-тьмущая, на заднем плане растущие, как грибы, дома. «Что до меня, то сегодня я ставлю на нас», — нарушил молчание господин Чучу. Мастер не его нарушил. «Обычно-то мы такие уроды», — продолжил второй нападающий в то время, когда его красивое лицо оказалось в дрожащем, то и дело колеблющемся свете древнего фонаря. Как нимб… «Точно», — задумчиво согласился он. Они приблизились к необъятным колоссам зданий. «Убожество», — брезгливо, что вообще-то было для него характерно, сказал господин Чучу. Мастер начал угрожающе подмигивать. В качестве цели он избрал окна нижних этажей. «Да уж, это что-то… Но успокаивает то, что в некоторые окна можно просто подсмотреть». Он издал смешок. Господин Чучу вновь слился с темнотой. В одной из взятых под наблюдение квартир ужинала семья. Отец и долговязый подросток сидели, мать вносила большую суповую миску. «Такая миска с куриным супом Уйхази…» Женщина была блондинкой. Вслед за ней вошла точно такая же женщина. Ну в точности такая же. Мужчина вскочил. Сказал что-то со злостью или волнением, Мать поставила суп. Вторая женщина улыбнулась подростку, (на что) тот неохотно задвинул занавеску. «Вуаля», — устало поклонился мастер.

6 Однажды, в первой половине дня, мастер прискакал верхом к господину Банга, искусному иллюстратору (см. рис. на с. 210). Оживленное движение по проспекту короля Лайоша Великого задержало мастера на пути к цели, но в конце концов цели: господина Банга — он достиг. Они с трудом нашли общий язык по какому-то типографскому вопросу. Мастер сказал господину Банга, что следует двигаться в сторону наименьшего сопротивления. Господин Банга, вероятно, подумал, что мастер шутит, и ответил, что (им двоим) следует разменять талант на мелкую монету. Мастер поступил как человек, который считает, что господин Банга шутит, и печально сказал: «Насколько мелкую?» (Мастеру явился призрак цвета, лилового, как одеяния епископа. «Пусть обложка будет лиловая, как одеяния епископа», — сказал он с простотой Пирра, и после этого они с господином Банга зарылись с головой в ворох воспоминаний; их в основном интересовали те времена, когда они мальчишками прислуг живили на похоронах священнику — «нередко и по двадцатке выходило!» — чтобы припомнить цвета. Пока до него не дошло, что на кладбище тогда был не епископ. «Балда ты». Во всяком случае, сердца книжных специалистов они не завоевали. «Потом все утрясется».)

Он залпом выпил чашку знаменитого кофе господина Банта, отдав дань уважения прикрепленному к стене произведению искусства, сделанному из лимонов, которые жена господина Банга кушала во время родов (витамин C!) и которые были «великолепны и трагичны, как иссушенные младенцем женские груди», бегом осмотрел люстру из берцовой кости («шутка»), а потом: крэкс-пэкс-фэкс, и вот он уже стоит возле своего верного скакуна. Лошадь — ибо скакун был именно ею! — представляла собой образчик превосходной орловской породы, статное, великолепное животное. Окрас у него характерный — дымчатый; узкий круп. Сильная грудина и крепкая кость сразу бросаются знатоку в глаза. Даже если ест солому, то все равно остается в хорошей форме, хорошо усваивая корм; прекрасно зарекомендовал себя не только на скачках, но и при перевозке грузов.

Вот за что он любил лошадей этой породы.

Куча позади лошади с идущим от нее паром свидетельствует о том, сколько прошло времени. Кто-то (какой-то прохожий) завел об этом речь. Он без лишних слов плюхнулся в седло и, выпрямив спину, ускакал прочь. (Сколько раз он уже ощущал этот спазм в желудке, когда, выйдя из ворот своего института, в котором является интеллигентом с гарантированным рабочим местом за две тысячи семьсот в месяц, он видит крышку капота, чуть ли не обваливающуюся под «сладким грузом», и если к тому же шел дождь: то по слегка покатой поверхности желтыми струями что-то стекало, сама куча уже размокла до состояния каши, несколько кусков отделилось от основной массы и стекало вниз; на заднем плане — беспардонно «счастливая» морда ржащей лошади, — и если в такой момент кто-то в накрашенном виде подходит к нему и говорит: «Петер, пожалуйста, пойдемте. У меня есть зонт. Вы можете понести его до площади Маркса», — то он, с испугом взглянув в это лицо, продолжает стоять!)