Читать книгу - "О политике, кулинарии и литературе - Джордж Оруэлл"

достичь в больших танцевальных залах, кинотеатрах-дворцах, отелях, ресторанах и на роскошных круизных лайнерах. В таких круизах или в «Лайонс Корнер Хаус»[31] теперь уже можно получить достаточно полное представление об этом будущем рае. Главные его характеристики, по зрелом размышлении, следующие:

а) человек ни на минуту не остается один;

б) человек ничего не делает только для себя;

в) человек нигде не видит ни природную растительность, ни какие-либо природные объекты любого рода;

г) свет и температура всегда регулируются искусственно;

д) человек всегда слышит музыку.

Музыка – и, по возможности, она должна быть одинаковой для всех – это главная составляющая проекта. Ее задача – предотвратить размышления и разговоры, а также отключить всякие естественные звуки, например пение птиц или свист ветра, которые могут нарушить замысел. Для этой цели радио уже давно используется бесчисленным множеством людей. В очень многих английских домах радио практически никогда не выключают; время от времени приемник настраивают, чтобы из него лилась только легкая музыка. Я знаю людей, которые не выключают приемник даже во время еды и разговаривают достаточно громко, чтобы музыка и голоса взаимно гасили друг друга.

Делается все это с вполне определенной целью. Музыка не дает разговору стать серьезным и даже связным, а болтовня мешает внимательно слушать музыку, и таким образом удается избежать страшной вещи – связного мышления. Что касается:

Свет не должен выключаться.

Музыка должна всегда играть,

Чтобы мы видели, где мы,

Заблудившиеся в страшном лесу,

Чтобы не стали мы детьми, боящимися темноты,

Детьми ни счастливыми, ни добрыми.[32]

Трудно не почувствовать, что подсознательная цель обустройства «центров удовольствия» – это возвращение в чрево матери. Ибо там человек тоже никогда не бывает один, никогда не видит дневного света, там всегда регулируется температура, не надо беспокоиться о работе и пище и не надо думать; мысли тонут в непрерывном ритмичном биении.

Если внимательно изучить совершенно иную концепцию «оазиса удовольствий», по Кольриджу, то можно сделать вывод, что она вращается вокруг садов, а отчасти вокруг пещер, рек, лесов и гор с «бездонными романтическими ущельями» – вокруг того, что называют природой. Но вся идея восхищения природой, почти религиозного трепета при виде ледников, пустынь или водопадов, продиктована чувством ничтожности и слабости человека перед силами вселенной. Луна прекрасна отчасти потому, что недостижима; море впечатляет потому, что никогда нельзя быть уверенным, что сможешь безопасно его переплыть. Даже удовольствие, какое доставляют нам цветы – а это чувство доступно даже ботанику, который знает о цветах все, что можно знать, – отчасти зависит от какого-то ощущения таинства.

Но власть человека над природой со временем становится безграничной. С помощью атомной бомбы мы – в буквальном смысле – сможем сдвинуть горы. Говорят, что мы даже сможем изменить климат Земли, растопив полярные льды и оросив Сахару. Нет ли поэтому чего-то сентиментального и ретроградного в предпочтении пения птиц музыке свинга[33], как и в желании оставить кое-где участки дикой природы, вместо того чтобы покрыть всю поверхность Земли сетью автобанов, залитых искусственным дневным светом? Вопрос возникает только по той причине, что, исследуя физическую вселенную, человек не предпринял попытки познать самого себя. Многое из того, что свершается под рубрикой удовольствия, является просто попыткой уничтожить, отключить сознание.

Если начать с вопросов «Что есть человек?», «Каковы его потребности?», «Как он может наилучшим образом выразить себя?», то выяснится, что иметь возможность избегать работы и прожить жизнь от рождения до смерти при электрическом свете и под звуки музыкальных записей – это не та цель, ради которой стоит жить. Человеку нужны тепло, общество, досуг, комфорт и безопасность; и ему также нужны уединение, творческий труд и ощущение чуда. Если человек поймет это, то сможет использовать результаты науки и промышленности с разными целями, всегда подвергая их одной и той же проверке: делает ли это меня человеком – в большей или меньшей степени? Потом он поймет, что высшее счастье заключается не в расслаблении, отдыхе, игре в покер, выпивке и сексе одновременно. Инстинктивный ужас, который всякий разумный человек испытывает перед прогрессирующей механизацией, уже перестанет считаться сентиментальным архаизмом, а будет признан совершенно оправданным чувством.

Человек остается человеком только тогда, когда сохраняет в своей жизни территорию для маневра и свободы, в то время как многие современные изобретения – в частности, кино, радио и самолеты – направлены против его активности, в сторону подавления активности и любопытства и в целом поощряют его приближение к животному миру.

«Трибьюн», 11 января 1946 года

Политика голода

Несколько дней назад я получил внушительную стопку брошюр от комитета кампании «Спасем Европу сейчас»[34]. Этот комитет пытается – без особого поощрения со стороны правительства и без помощи прессы – добиться увеличения поставок продовольствия из Британии в Европу. Члены комитета цитируют авторитетные источники (к которым я сейчас обращусь), утверждающие, что в то время как мы находимся в неплохом продовольственном положении, а Соединенные Штаты предаются оргии переедания, добрая часть Европы страдает от жестокого голода.

В «Обсервер» от 13 января я, однако, только что прочел статью главного маршала авиации сэра Филиппа Жубера, где он высказывает прямо противоположную точку зрения.

«Каждому, кто возвращается из-за границы домой в седьмую зиму войны, – пишет сэр Филипп, – внешний вид британцев покажется просто катастрофическим. Люди мрачны, замкнуты, они словно обессилены, неохотно и редко смеются. Дети в большинстве своем бледные и чересчур располневшие – они упитанные, но выглядят очень болезненно в сравнении с розовощекими датскими детьми и подростками, которые получают в достаточных количествах мясо, жиры и сезонные фрукты».

Главный тезис статьи заключается в том, что нам нужно больше мяса, жиров и яиц – то есть больше предусмотренных карточками продуктов – и меньше крахмала. Официальная же статистика, согласно которой мы стали здоровее в сравнении с довоенным периодом, искажает реальную картину.

Во-первых, этот аргумент весьма сомнителен сам по себе – потому что и питание, и здоровье находились в плачевном состоянии и до войны, поэтому не стоит даже писать о каком-то улучшении. И во-вторых, статистическое снижение коэффициента смертности просто означает увеличение “продолжительности существования”. И не следует «путать существование с жизнью».

Если мы не сможем восстановить «жизненные силы и энергию», для чего потребны мясо, жиры, фрукты и тростниковый сахар, то окажемся неспособными на усилия, необходимые для восстановления. Сэр Филипп так заканчивает свою статью:

«Против тех, кто готов и дальше урезать наши нынешние пайки, чтобы больше отдать немцам,