Читать книгу - "Последний бебрик - Ирина Сергиевская"

Гришаня заинтересованно хмыкнул и устроился поудобнее: сел на раскладушке, прислонившись к рыжему боку летящего на стене черта.

— Держись, Май. Экзамен сдаешь на писателя, — сурово объявил Мандрыгин, наугад раскрыл книгу и начал читать: — «Уважаемый господин Лысенко! Вчера я беседовал с Его Величеством о будущем урожае пшеницы, не скрывая своих сомнений относительно качества зерна. „Раз на раз не приходится, — заметил король и неожиданно поинтересовался: — Выращивают ли в Советской России деревья какао?“ Я ответил отрицательно, аргументируя это тем, что в СССР суровый климат. Но вопрос Его Величества все же смутил меня, и я обращаюсь за разъяснениями к Вам, господин Лысенко. Искренне Ваш Г. Дж. Уэллс».

— Ну! Что вы умолкли? — нервно спросил Май. — Что вам непонятно?

— У меня осталась тень сомнения: вдруг вы какого-то Мая прикокнули и сперли его барахло, паспорт и книжку, — Василий вздохнул и каверзно заключил: — Если вы — настоящий, то будьте любезны вспомнить, что этот Лысенко ответил Уэллсу, желательно дословно.

Май начал вспоминать, не смутившись ни глупым подозрением, ни тем, что Гришаня неотрывно смотрит ему в рот.

— «Уважаемый господин Уэллс! Меня удивила сама постановка вопроса о деревьях какао: растут — не растут. Растут! И еще как растут! И где — в Сибири! В тайге! Наши кондитерские фабрики наладили производство превосходных конфет „Шоколадные таежные“. Покойный писатель А. М. Горький был большой охотник до этих сладостей. Доходило до курьезов. Бывало, увидит великий старик на обеде в Кремле коробочку „Шоколадных таежных“ и цоп! — потихоньку в карман тащит, сколько может. И самому весело, и всем вокруг тоже! „Ох, не доведет вас до добра эта любовь к сладкому“, — говаривал писателю товарищ Сталин, по-доброму усмехаясь в усы. Посылаю вам, господин Уэллс, подарочный набор „Шоколадных таежных“ — от щедрой славянской души! С дружеской приязнью Трофим Лысенко».

Май пресекся. Ему вдруг показалось, что книга бездарна и слушателям стыдно за него. Но Гришаня засмеялся, встал и тихонько, ласково похлопал Мая ладонью по голове. Василий молчал, невозмутимо взирая на это изъявление признательности. Молчал и Май, не зная, что теперь делать. Гришаня забрал у него книгу, рухнул на раскладушку и повернулся к стене — к Вакуле с чертом. Вакуле было все равно; он будто дремал в полете, сберегая силы для встречи с царицей. Черт же из любопытства скосил поросячьи глазки на открытую страницу, но попусту — неграмотный он был.

— У меня сегодня ночью выступление, — сказал Василий, катая по столу яблоко.

Май понял это как намек, вылез из-за стола и, кивнув на прощание, потащился прочь.

— Сортир рядом с ванной, — кинул вслед артист. — Вы ведь сортир искать отправились?

— Я домой, — понуро сказал Май.

— Что так приспичило? Дети плачут? Теща беснуется? Не надо торопить события. За мной придет машина, я вас подброшу до дома.

Май гордо — как олень — вскинул голову, но тут же споткнулся о знакомый мешок и шмякнулся на него, подняв тучу меловой пыли. «Так тебе, идиоту, и надо!» — пролепетал он, шатко поднимаясь.

— Так тебе, идиоту, и надо! — звонко повторил издалека артист.

Май нервно обернулся. Зал был теперь темен. Светил только старенький ночник-«грибок» на ящике, в изголовье читавшего Гришани, и горели блики на банках с красками. Василий сидел у окна, спиной к блещущей луне, перечеркнутой рогатой веткой.

— Знаете, почему я ушел из театра? Слух у меня — феноменальный.

— Признаться, я думал, что это для актера — великий дар, — сказал Май, безмерно радуясь продолжению разговора.

— Говно, — влепил Мандрыгин. — Зачем мне лишние звуки? Вот вы сейчас ничего не слышите?

Май остановился на пороге зала, прислушался:

— Вроде машина где-то…

— Машину только Гришаня не услышит, — заметил Василий, приближаясь к Маю. — Я слышу другое: в соседней комнате, на балконе, кто-то притаился и… ды-ы-шит!

— Ды-ши-ит?! — прошептал Май, подумав об Анаэле.

Артист на цыпочках двинулся вбок по узкому черному коридорчику, мимо полуоткрытой двери в ванную — в затхлый тупик. Май шаркал следом, вытянув руку, как слепой. Наконец Мандрыгин чем-то лязгнул и распахнул перед Маем дверку в комнату с балконом. Грязные стекла были, как мертвые. Василий бесшумно прыгнул к балкону, рванул дверь и оттуда с тихим злобным воем проскочил в комнату кот. Он шмыгнул мимо остолбеневшего Мая и пропал.

— Струхнули? — спросил довольный Мандрыгин, зажигая свечу в стеклянной банке на полу. — Он в ванную побежал, там у него лаз.

Май не ответил — расстроился. Артист спросил насмешливо:

— Что с вами? Вы не любите котов?

— Обожаю, — выдавил Май, входя в комнату. — Просто я хотел увидеть… другого.

— Другого кота?

Май промолчал, озираясь в пыльной мути комнаты. Почудилось, что к стенам приколоты гигантские насекомые — бабочки, кузнечики. Он с детства ненавидел такие коллекции и, повернув к выходу, случайно задел рукой что-то прозрачное, хрупкое — крыло бабочки? Маю стало тошно, он ринулся в темноту, но Василий удержал его сзади за пиджак. Май вырывался, но Мандрыгин был сильнее. Наконец он отпустил Мая и высоко поднял свечу. Стены ожили — рассиялись. Повсюду на гвоздиках висели куклы в пышных тюлевых платьях, в атласных камзолах. Май тихо пошел вдоль стены, рассматривая маленькие человеческие лица. Игра теней со светом разбудила их — они влажно моргали и с перепугу хитро гримасничали; в особенности «итальянцы». Май мельком углядел под потолком Арлекина в огненно-синем трико и Бригеллу — в черно-белом. Василий подносил свечу то к одной кукле, то к другой, ревниво оценивая меру восторга гостя. Май пожимал нежные ручки, не удивляясь, что они по-живому теплые, и трогал прозрачные оборки платьев, так похожие в темноте на крылья бабочки.

— Наследство тестя, — гордо поведал Мандрыгин, когда они обошли комнату. — Я Гришане поручил развешивать кукол на ночь, чтобы оклемались. Утром он их в чемоданы всегда складирует. От жены моей прячет, чтобы не сперла. Ей в Канаде вздумалось бизнес на куклах делать. А пока здесь жила, злобилась на отца за то, что дурью мается — комоды за деньги не починяет. Куклы у него были — любимое дело. Она их ногами пинала!.. А ноги у нее, как урны для мусора. Бывало, пройдется по мастерской — то головенку кому раздавит, то тельце повредит.

Мандрыгин поставил свечу на пол, сел рядом на огромный чемодан, около балкона.

— Эх, жалко дочка моя, Туся, не видит этого, — вздохнул Май, глядя на кукол, и тихо, со стыдом признался: — У нее вообще мало игрушек. Время, знаете ли, такое… Не получается часто покупать.

— Ничего не продам! — заявил Василий.

— Я и не претендую, — поспешно заверил Май, устраиваясь на соседнем чемодане. — Но я подумал, что в пьесе про вас можно использовать этих кукол. Они будут с вами на сцене! Представляете?

— Ну, надо-ел! — покачал головой Мандрыгин, открывая пачку папирос. — Вы прямо маньяк со своей пьесой. «Приму» курить будете?