Читать книгу - "Последний бебрик - Ирина Сергиевская"

— Я местный, — опустошенно вымолвил Май; он понял, что перед ним не Анаэль, и эта правда была мучительна. — Простите, я принял вас за другого.

Тщедушный хамоватый «арбузный хвостик» вмиг стал до того противен Маю, что он бросился вон с площадки. Но артист живо заступил ему дорогу и признался с нахальным нажимом:

— Я вас тоже принял за другого. За Прусака. Жена бывшая в Канаде замуж вышла за Прусака этого, год назад. А теперь молнирует: жди, Прусак приедет. Будто я мечтал! Будто здесь своих придурков мало!

Май раздраженно махнул рукой и зашагал прочь. Но прилипала выскочил перед ним и шутливо отрапортовал, встав по стойке «смирно»:

— Честь имею представиться! Артист Василий Мандрыгин!

— Что вы привязались ко мне? — тихо взвыл Май и замахнулся на артиста пакетом, но тут некое воспоминание само собою выскочило из загашников памяти.

— Кажется, я видел вас в прошлой жизни, — через силу сказал он. — В комедии, что ли…

— Шекспир, «Двенадцатая ночь», я шута играл, — подхватил Мандрыгин хвастливо. — Меня еще помнят зрители!

Май с отвращением понял, что вовлечен в нелепый разговор, и, отстранив нахала, злорадно соврал на прощание:

— Пардон, любезный! Я вас знать не знаю, а про комедию наобум брякнул, чтобы отвязаться от вас раз и навсегда. Желаю творческих побед. Адье!

Он беспрепятственно пошел по дорожке, но вдогонку полетело:

— А вас-то как звать?

— Это уже выходит за рамки! — засопел Май, убыстряя шаг.

— Жалко имя назвать? Ведь я вам представился! — вскричал пронзительным оперным речитативом Мандрыгин.

Звук зацепил, заставил обернуться поневоле.

— Предположим, меня зовут Май.

— Красиво, — нахально оценил Василий. — Псевдоним, что ли?

— Наследственная фамилия, — сказал Май, изумляясь себе.

— Май, Май, Май… что-то я слышал…

— Это название текущего месяца.

— А что с вами? — искренне обеспокоился Василий, подходя близко. — У вас лицо такое… раздрызганное.

— Я очень расстроен, — признался Май, вовсе того не желая. — Я принял вас за другого, обманулся… это ужасно, потому что вы — всего лишь артист.

— И очень хитрый артист! — потер руки Мандрыгин. — Жутко хитрый! Я к вам пристал, чтоб вы мне вертеп помогли дотащить. Не старух же просить, правда?

Май понял, что ему не отвертеться, и побрел за артистом.

— Откуда у вас вертеп? Сами сделали?

Мандрыгин рассмеялся, обвязывая вертеп веревкой:

— Да у меня руки из жопы растут! Вертеп — наследство тестя моего покойного. Столяр он был, мебель делал. А вертеп — это для души. Он еще и кукол мастерил. Ну, гражданин Май, потопали?

— А куда?

— Тут недалече, — уклончиво сказал Василий и посулил: — Я в долгу не останусь, обещаю ужин хороший. С водкой.

— Нет! — вскричал Май, выпуская веревочную петлю.

Вертеп едва не грохнулся — Мандрыгин чудом успел подхватить его.

— Ты больной? Знаешь, сколько эта штука стоит? Прусак аж из Канады за ним летит!

— Я, видите ли, бросил пить, а вы сказали про водку. Это слышать нестерпимо, — выдавил Май.

— Сочувствую, — Мандрыгин панибратски похлопал Мая по плечу. — Я тоже был алкашом. Полгода как завязал, после того, как ночью на рельсах уснул.

— Трамвайных? — с родственным участием спросил Май.

— Нет, электрички.

Они в унисон вздохнули и заговорили, словно старые приятели.

— Я один в целом свете, — изрек Мандрыгин, подхватывая вместе с Маем вертеп. — Заболею, кто ухаживать будет? А помру, кто похоронит с гарантией?

— Это как?

— Ну, так, чтобы прикопали надежно. Чтобы из костей моего таза не выточили сувенир — лошадь или, к примеру, голову Федора Михайловича Достоевского, чтобы красота мир спасла!

— И вы тоже слышали эту страшилку про кости мертвецов?

Мандрыгин не ответил. Он вдруг начал свиристеть по-птичьи, и отовсюду — с деревьев, из кустов, из травы — хлынули звуки: щелканье, свист, короткие трели. Оглушенный Май прокричал:

— А все-таки, нельзя ли уточнить насчет костей таза!

Но Мандрыгин не слышал, выплескивая из горла какую-то дикую, щемящую руладу. Сумасшедшее любопытство Мая, оставшись без ответа, обернулось раздражением. Зачем и куда тащил он ящик вместе с незнакомцем?

Зачем тот свистит и щелкает, как птица? Почему побирается у старух, когда наверняка мог бы с таким голосом карьеру сделать?..

— Из театра вас, натурально, выперли, — буркнул Май, непроизвольно уподобляясь злому насмешнику Шмухлярову.

— Выперли! — беззаботно подтвердил Мандрыгин и выщелкал смешную птичью дребедень.

— Жить вам, натурально, негде, — продолжил Май.

— Негде!

Май жестко глянул на свистуна: у него были такие длинные ресницы, что казалось, глаза все время слипаются.

— И детей у вас нет, — подытожил Май, с каждой секундой все больше понимая, как он сам раздражал Шмухлярова.

— Жена — медработник, — откликнулся Мандрыгин.

— Что? — не понял Май.

— Жена, говорю, медработник, потому и детей не было, — пояснил Василий. — И подруга у нее — заведующая абортарием.

— Если детей не хотела, значит, не верила в будущее, — ввинтил пошлятину Май из вредной потребности разозлить артиста.

— Будущее у всех одно — летальное, финита ля комедиа, — добродушно молвил Василий. — В этом контексте медработники — отъявленные оптимисты, они верят в летальный исход безусловно.

— Браво, — кивнул Май, не ожидая услышать ничего подобного.

— Всего лишь сумма наблюдений, — продолжал Василий с энтузиазмом. — На премьере «Двенадцатой ночи» я имел бешеный успех: лютня, колпак с бубенцами, бархатный плащ. Потом, как водится, был банкет. Напился я до полной прострации. Пришел в себя — вижу кухня какая-то, напротив, за столом, симпатичный дедуля варенье вишневое кушает из розетки. Оказалось, это тесть мой, Афанасий Иванович Шрамм, мастер-табуреточник. Он рассказал, что я уже три года как в браке. Сразу после банкета женился. А жена — Клавдия, его дочь, уже два аборта от меня сделала, и защита диссертации у нее вот-вот, на тему глистов что-то… Ни фига себе! Тут медработник явилась. Справная деваха-репка, пальто с хлястиком, под пальто белый халат. Марширует прямо к холодильнику, сует туда что-то стеклянное и заявляет: «Я поставила на вторую полку баночки с говном, для опытов. Не разбейте, когда кастрюлю с борщом вытаскивать будете!» А вы говорите: дети… Дети тут ни при чем.

— Да-а, баночки с говном это… — понимающе вздохнул Май.