Читать книгу - "Нулевой цикл - Алексей Викторович Ручий"

засильем блокируют распространение исконно русского армейского порядка – дедовщины. Правда, Артем никак не может понять, что лучше – дедовщина или обезьяновщина.

Помимо этого, обезьяны косвенно способствуют достижению другой поставленной Генштабом задачи: многие срочники, не выдержав их гнета, заключают контракт и уходят в контрактный полк, где горячих южных соотечественников попросту нет. Так в дивизии выполняется план по контрабасам.

Афанасьев продолжает:

– Главное, чего не пойму: как это грузин с осетинами не разосрался после этой войны.

В их роте есть грузин и трое осетин. Пятидневная война, вопреки ожиданиям многих русских, прижатых обезьянами, никак не сказалась на отношениях этих выходцев с солнечных кавказских гор. Они как щемили сообща духов и остальных, так и продолжили это делать после августовского конфликта. Осетины, правда, пробовали писать рапорта об отправке их в зону конфликта, но командир части по-отечески послал их с рапортами куда подальше, обосновав свой отказ тем, что они и в мирной-то дивизии не дают ему спать спокойно, а уж на войне – неминуемо навлекут позор на его седины.

– А чего им сраться? – Артем поддевает ломом пучок проволоки, принимается крутить узел. – У них здесь есть общее дело и общий враг: мы с тобой, а такие заварушки – чушь, минутная ерунда. Эти племена веками друг друга режут, что не мешает им сообща воевать против русских…

На этом экскурс в историю и политику окончен. Артем налегает на лом. За шиворот падает крупная капля. Черт, проклятая осень! По дождю совсем не хочется работать.

2

Все мы мечтаем стать хоть кем-то. Примерить чью-то маску, сыграть чью-то роль. Реализоваться. РЕАЛИ-зоваться. Really15.

Начинают наши родители, которые хотят видеть нас как минимум превзошедшими их самих, как максимум – соседских детей. Никто не хочет быть в отстающих. Для нас выбирают будущее, профессию, в нужный момент нам подсовывают нужные книги, советуют институт, в который мы смиренно подаем документы после школы.

Мы и сами втягиваемся в эту игру, в которой нам предлагается быть кем угодно, но только не самими собой, – и вот мы уже прилежные студенты, днями торчащие в душных аудиториях, обсуждающие актуальные темы на семинарах и между ними, тусующиеся по ночам в модных клубах (в среду вход по студенческому билету бесплатный). Мы искренне верим, что сделали этот выбор сами, мы действительно (всем сердцем!) хотим быть юристами, экономистами, кадастровыми инженерами, специалистами по связям с общественностью, всевозможными менеджерами по чему угодно (подставь свой вариант при желании). Мы живем с этой уверенностью, встречая безумные ветреные дни не слезающей с лица сахарной улыбкой. Что бы ни случилось, у нас всегда найдется что ответить судьбе.

И вот мы оказываемся тут – у этого крыльца. Мы уже достаточно реальны, ибо реализовались по самое не могу. Наша реальность так и прет из нас, как и реальность этого места – из серых, одинаковых окон, подсвеченных тусклыми лампами дневного света. Это самая реальная из реальностей, и это совсем не мы в ней. Не те мы, которыми пришли в этот мир и которыми наивно желали остаться навсегда. Детство закончилось.

Я курю, стряхивая пепел себе под ноги. Сухой дым режет простуженное горло, но я все равно курю – по привычке, следуя ей. И стою здесь, скорее всего, по привычке, и прихожу сюда каждое утро, кроме суббот и воскресений, исключительно из-за нее. Да и живу только потому, что слишком к этому привык.

Рядом стоят другие люди, их лица мне знакомы: я вижу эти лица каждый день. Такие же клерки, как и я. Тоже привыкшие. Все наши мечты и иллюзии летят псу под хвост. Мы стали теми, кем стали. Никем.

Каким бы честолюбивым ты ни был, играя чужую роль, вряд ли добьешься большего. Мы все в конечном счете становимся клерками, всеми этими разнообразными менеджерами и сервис-мэнами, обслугой и прислугой, людьми, которые обихаживают столь презираемый ими мир капитализма: протирают его тучное тело пропитанными парфюмом шелковыми тряпочками, целуют в напудренную лысину. Так уж должно было случиться, такова реальность – и мы выбрали ее.

Мы все становились великими юристами, экономистами, кадастровыми инженерами, специалистами по связям с общественностью, а закончили мелкими клерками, ютящимися в небольших клетушечках с тонкими фанерными стенами, где есть стул, стол, а также непременные телефон и монитор компьютера с открытым почтовым менеджером (социальные сети заблокированы по распоряжению руководства).

Я курю, думаю обо всем этом, вспоминаю состоявшуюся на прошлых выходных поездку в Карелию с друзьями. Мы сняли коттедж и довольно-таки весело провели время. Если уехать далеко за город, нажраться в зюзю, а потом полтора дня приходить в себя – все еще считается весельем. Впрочем, считается. Все так делают.

Черт, а ведь всего пять лет назад я был непримиримым анархистом, хотел жить в сквоте и рубить хардкор-панк со своими радикальными друзьями. Куда все это подевалось?

Теперь вместо сквота бизнес-центр с похожими друг на друга, пресными офисами, вместо хадкора – лютое нажиралово по выходным. Мечты приводят куда-то не туда.

Подходит мой коллега Андрей, здоровается. Я жму протянутую ладонь. Андрей – парень из провинции, бывший рабочий, такой же приезжий, как и я. Мы все тут приезжие. Заблудившиеся. Волею судеб оказавшиеся совсем не там, где нам следовало бы быть. Но мы об этом почти не думаем, стараемся не думать. Лелеем тихие мечты, что когда-нибудь получится взять ипотеку и купить однушку в новостройке. Стать питерцами, в конце концов. При хороших раскладах, может, даже рассчитаться по ипотеке лет через десять-пятнадцать. Вот о чем мы мечтаем, на что втайне надеемся. Ни я, ни Андрей тут не исключение.

Я не пытаюсь узнать, какая кривая дорожка привела Андрея со стройки или завода в наш офис. Потому что все эти годы где-то параллельно бежала и моя дорожка – придется это признать. Факт в том, что мы оба теперь менеджеры департамента продаж – вот так, ни больше, ни меньше. Тонкие натуры, погребенные в пыльном гробу нашего офиса. Ни амбиций, ни надежд.

– Как дела? – спрашивает меня Андрей, и я почти физически чувствую, каких усилий стоит ему этот вопрос. Он знает, что дела мои в корне не отличаются от его собственных дел и идут они, мягко говоря, неважно. Он знает ответ и спрашивает исключительно из вежливости (эту провинциальную вежливость ему не извести никогда – знаю, сам такой).

– Все окей, – я говорю правду и вру одновременно. Нет, серьезно. Я жив, здоров (не считая простуженного горла), у меня есть немного денег, есть крыша над головой (десять тысяч рублей в месяц). Но я прекрасно знаю, что это тупик, – и это не дает мне покоя. Я знаю, что Андрей прекрасно знает истинный расклад. Он принимает мой ответ как должное.

– Как сам? – спрашиваю все из той же дежурной вежливости, которая прошита в нас неизбывным атавизмом провинциальности.

– Как сала килограмм, – ухмыляется по-простецки Андрей, и за этой ухмылкой прекрасно видны контуры той каждодневной лжи, громадину которой мы возводим все последние годы.

Менеджер из Андрея неважный, думаю, он это и сам понимает. К продажам у него, мягко говоря, таланта нет. Совсем. Поэтому, скорее всего, в нашем офисе он временно. Рано или поздно либо он сам поймет, что в этой тихой гавани не стоит ловить попутный ветер, либо начальство, проявив инициативу, заведет деликатную беседу о том, что, может, стоит попробовать себя в другой ипостаси (наверняка напомнят Андрею о его предыдущих ступеньках карьеры: заводе или стройке, для которых, возможно, он и рожден).

– Готов к труду и обороне?

– Всегда готов, – он смеется, и этот смех искренен. Мы действительно умеем искренне смеяться над собственным безнадежным положением. Возможно, это все, что мы умеем делать по-настоящему хорошо. Все наше поколение.

– Пойдем тогда?

– Пойдем, скоро летучка.

Окурок летит в урну,