Читать книгу - "Кто твой враг - Мордекай Рихлер"

Эрнст не шелохнулся.

— Зачем ты привела меня к себе?

— Разве не ясно зачем?

— Ну да, — сказал он. — Я думал, ясно.

— Ты думал! А я думала, ты не прочь выпить чаю.

— Не смеши меня.

Салли уставилась на него:

— Ты это серьезно?

— Что тебе от меня нужно? — спросил Эрнст.

— Ничего.

— Значит, чай, — сказал он, — и только?

Салли взяла чайник, постучала по нему пальцем, но он, по-видимому, все еще не верил ей.

— А я подумал…

— …что я блудливая бабенка?

— Нет, но… — Он опасливо улыбнулся. — Чай, понимаю. Чай.

Однако ничего он не понимал.

— Я тебя ударила, извини, — сказала она.

И поставила на проигрыватель моцартовскую «Пражскую симфонию».

— Есть хочешь? — спросила она. — Может, тебе что-нибудь приготовить?

— Если тебя не слишком затруднит.

Она пожарила омлет. С омлетом Эрнст съел шесть кусков хлеба. Салли тем временем свернулась клубочком на кровати, ноги подобрала под юбку. И снова полилась «Пражская симфония».

— Кто ты? — спросила она.

— Меня зовут Эрнст Хаупт. Студент-юрист. Родом из Инсбрука. Получил стипендию для учебы в Англии.

— Брось заливать.

Эрнст встал. Он был выше, чем она думала. Более матерый. Поджарый, опасный, с будоражаще чувственной повадкой. Предзакатное солнце заиграло на его волосах огнем. Она прикинула, сколько ему может быть лет. Порой он казался мальчишкой, но сейчас на вид ему можно было дать лет тридцать, если не больше. Тридцать, если не больше, и он наводил страх.

— Ты не против, если я выключу проигрыватель?

Когда он нагнулся над проигрывателем, она увидела, что по его затылку змеится шрам. Ножевой шрам.

— Сколько тебе лет? — спросила она.

— По словам отца, двадцать два.

— По словам отца?

— Архив разбомбили. — Он испытующе посмотрел на нее, лицо его посуровело. — Боишься меня?

— Нет, — выпалила она, — еще чего.

— Я не ел со вчерашнего дня.

— У тебя что, нет денег?

— Деньги…

— Почему бы тебе не поработать?

— Я здесь нелегально. Я из Восточной Германии. У меня нет документов.

— Где ты живешь?

— Там-сям.

— Тебе негде жить. Так я тебя поняла?

— Я не нуждаюсь ни в чьей помощи.

— Но чем ты занимаешься? — Салли занервничала.

— В четырнадцать меня забрали в армию.

— Я спрашиваю — ты умеешь что-нибудь делать?

Эрнст улыбнулся.

— Я не о том. Я имею в виду настоящую работу.

— Я говорю на пяти языках.

— Уже кое-что.

— Есть люди, которые говорят на восьми. На десяти. И чуть не все они сидят без работы.

— Что в таком случае ты хочешь делать?

— Хочу уехать в Америку. Хотел бы разбогатеть.

— Вот как, значит, ты такой, как все, — сказала Салли.

— Естественно.

— Natürlich.

— Ты говоришь по-немецки?

— Немного, — сказала она.

— Ненавижу Германию. Ненавижу немцев.

— Я тоже, — сказала Салли.

За окном сгущались сумерки. Эрнст взял с комода головную щетку. Подошел к Салли, присел на край кровати. Салли набрала воздух в легкие — изготовилась закричать.

— Так приятно, когда девушка расчесывает тебе волосы.

— …что?

— Пожалуйста, — сказал он.

Салли взяла щетку, провела по его волосам.

— Предупреждаю, — она взяла игривый тон, — мне не нравятся мужчины, которые очень уж холят себя.

— А затылок?

Эрнст повернулся. Она стала расчесывать его волосы.

— Я хорош собой, — сказал он.

— Молодец!

— Это ты брось!

— Знаю, как обращаться с женщинами.

— А письменные рекомендации у тебя при себе?

— Я найду богатую американку, она увезет меня в Штаты.

— Я могла бы написать отцу. Вероятно, он сумел бы помочь тебе въехать в Канаду. Вероятно, сумел бы и работу достать.

Эрнст воспрянул.

— В нашей молодежной организации я был шишкой, — сказал он. — Наловчился писать отчеты в газеты.

— Боюсь, отца ты этим не впечатлишь. Он и сам чуточку красный.

— Коммунист, — сказал Эрнст. — В Канаде.

— Не вполне.

— Что они там, в своей Канаде, знают о коммунизме?

— Куда больше, чем ты думаешь, — отрезала Салли.

— Погоди-ка. — Эрнст стащил носок, поднес к подошве зажженную спичку. — Всю зиму босиком. Всю нашу еду увозили в Россию. Вот что такое коммунизм.

Салли смотрела, как он подносит к босой ноге другую спичку. И решила, что вообще-то выставлять свои страдания напоказ — не пристало.

— А что, если Германия ничего лучше и не заслужила, — сказала она, — после всего, что они творили в России?

— Это я? Я творил?

Не зная, что еще сказать, внезапно оба опустились на кровать. Салли протянула руку, опасливо коснулась щеки Эрнста, той, по которой ударила. Он улыбнулся и поцеловал ее в шею, потом за ухом, наконец, в губы. Очень умело. Салли высвободилась.

— И все-таки я хочу, чтоб ты знал: я тебя пригласила на чай, не для чего другого.

Эрнст приложил палец к губам, другой рукой указал на дверь.

— В чем дело? — всполошилась Салли.

Эрнст на цыпочках прокрался к двери.

— Ушел, — сказал он.

— О чем ты?

— Кто-то подслушивал под дверью.

Карп, подумала она.

— Глупости, — сказала Салли. Но в его улыбке сквозило такое сознание своего превосходства, что она взъярилась и решила: хоть ты что, а не соглашусь с ним. — Мы как-никак не в Германии, — добавила она.

— Я, пожалуй, пойду.

— Почему?

— Ты на меня сердишься.

— Не на тебя, а на себя.

Салли встала, резко отвернула кран, бросила в раковину две блузки. Эрнст смотрел на нее. Они с Салли были примерно одних лет. Ненастье раз семь нарушало ее планы на воскресенье, она склочничала с братом из-за того, чья очередь мыть посуду, поклялась никогда больше не разговаривать с матерью, когда та не разрешила ей сидеть с гостями допоздна, — вот и все ее беды. За ней стояло упорядоченное прошлое. Она ссорилась и мирилась с ухажерами, доверяла незнакомцам. О такой жизни рассказывали американские книжки; как знать, возможно, они не врут. Эрнст встал, не совладав с собой, нежно поцеловал Салли в шею. И поспешно отступил, чтобы она не оттолкнула его.