Читать книгу - "Фаворит. Американская легенда - Лора Хилленбранд"

Молодой жеребец едва не ухмылялся ему в лицо. Смит стоял у ограждения вдоль беговой дорожки, рассматривая пробегающих мимо лошадей, когда тощий трехлетка остановился прямо перед ним, высоко запрокинул голову и уставился на тренера с высокомерным выражением, которое никак не вязалось с неказистым видом животного. «Он посмотрел на меня свысока, – вспоминал позже Смит, – словно спрашивая: “Ну что ты уставился? И вообще, кто ты такой?”». Человек и конь стояли по разные стороны ограждения, оценивающе разглядывая друг друга^{74}. В голове Смита возникла вдруг картина: выносливый ковбойский жеребец в горах Колорадо. Помощник конюха, который вел жеребца, потянул его к стартовому столбу. Жеребец повернулся к Смиту задом и пошел прочь. Да, тощий. Но у этого коня есть характер.

Смит просмотрел данные жеребца, представленные в программе скачек. Трехлетка был потомком могучего Военного Корабля, его отец – необычайно резвый и исключительно красивый Морской Сухарь. Но ему не достались ни стать, ни красота и мощь столь славных предков. Его приземистое тело походило на шлакоблок. И если Морской Сухарь был рослым, элегантным, каждая линия его холеного тела говорила о резвости, то сын был довольно низкорослым, а его угловатый корпус был лишен гибкости и элегантности. Хвост был каким-то жалким, тощим и настолько коротким, что едва доставал до коленей. У него были короткие толстые ноги неправильной формы, с угловатыми несимметричными коленными суставами, отдаленно напоминавшие по форме бейсбольную перчатку. Сухарь не мог полностью распрямить колени, отчего создавалось впечатление, что лошадь ходит на полусогнутых ногах. Из-за непропорционального сложения жеребец странно широко расставлял при ходьбе ноги, так что некоторым даже казалось, что он прихрамывает. А при беге он обычно как-то странно припадал к земле – у него получалась некая комичная версия бега, который лошадники называют «веничком». Странным, словно рваным движением он резко выбрасывал левую переднюю ногу в сторону, будто пытаясь прихлопнуть муху. Его галоп был настолько разболтанным и беспорядочным, что он часто ранил заплюсну передней ноги копытом задней. Один спортивный комментатор сравнил его движения с утиной походкой^{75}. Невозможно было исправить все эти недостатки при таком напряженном графике скачек. Его карьера скакуна была примечательна исключительно пугающим отсутствием энтузиазма. Всего трех лет от роду, жеребец успел принять участие в сорока трех скачках – гораздо больше, чем большинство лошадей за всю карьеру.

И при всем этом, после того как устроил сцену у стартовых ворот, после того что споткнулся в самом начале, жеребец все-таки выиграл тот забег. Пока с него снимали седло, конь снова скосил свои умные, широко посаженные глаза и посмотрел на Смита. Смиту понравился этот взгляд, и он кивнул жеребцу. «И будь я проклят, если этот малолетний негодник не кивнул мне в ответ, – сказал позже тренер, – вроде как он оказал мне честь, снизошел, чтобы заметить». Поклонники коня позже напишут, что его главные достоинства «были скорее в сердце, в душе, и Том Смит первым рассмотрел это»^{76}. Будучи человеком, для которого слова были лишь обузой, Смит не записал кличку жеребца, но запомнил ее.

– Мы еще встретимся^{77}, – сказал он вслед животному, когда того уводили в конюшню.

Жеребца звали Сухарь, и для сутулого тренера, стоявшего по другую сторону противоположной прямой, обмен взглядами между лошадью и Томом Смитом был началом конца его долгой, изнуряющей головной боли. В 1877 году, когда Джеймсу Фитцсиммонсу было три года, жокейский клуб Кони-Айленд приобрел земли в той части Бруклина, где жила его семья, и буквально выстроил беговые дорожки вокруг их дома, который так и остался стоять на внутреннем поле^{78}. Казалось, вокруг этого дома вращался весь скаковой мир^{79}. «Солнечный Джим», как называли его поклонники, таким образом, варился в мире конных скачек всю свою сознательную жизнь. И никогда не занимался ничем другим. «Все, что я хотел делать, – сказал он как-то, – это быть с лошадьми». В возрасте десяти лет он мыл посуду на кухне ипподрома. Он медленно продвигался к своей мечте. Сначала выгуливал лошадей, потом стал жокеем. «Мне делали прививку от жокейства, – любил говорить он, – но она не подействовала». Он прошел нелегкий путь наездника, потом повесил форму жокея на крючок и занялся тренировкой лошадей. Здесь он нашел свою нишу.

Вскоре Фитцсиммонс завоевал славу самого успешного тренера чистокровных лошадей в стране. В то лето ему исполнился шестьдесят один год. Его тело было изуродовано артритом, спина сгорбилась, и он так сильно сутулился, что голова свешивалась вперед, не позволяя ему посмотреть вверх. Ему пришлось научиться узнавать своих лошадей по ногам. Он выжимал из своего измученного болезнью тела все силы и так много работал со своими лошадьми, что вынужден был спать все воскресенье, чтобы хоть немного восстановить силы. Такая работа приносила свои плоды: Фитцсиммонс воспитал несметное число чемпионов, включая Галантного Лиса и Омаху, две из трех лошадей, завоевавших Тройную Корону: Кентукки Дерби, Прикнесс Стейкс и Бельмонт Стейкс. Его заслуги не вызывали сомнения. Его имя знала вся Америка, и все тренеры скаковых лошадей глубоко почитали его. И Том Смит не был исключением. Фитцсиммонс был, пожалуй, единственным человеком, к которому Смит испытывал истинное благоговение.

События, которые свели этих двух людей вместе, брали начало в 1928 году, когда Фитцсиммонсу поручили работу над двухлеткой по кличке Морской Сухарь, отцом того жеребца, которого позже Смит заметит на Саффолк-Даунс. Этот чистокровка принадлежал Глэдис Фиппс и ее брату Огдену Миллзу, владельцам легендарной конюшни Уитли Стейбл. Медно-рыжий Морской Сухарь был образцом симметрии, грации и ослепительной резвости. В нем всего было в избытке. Включая его единственный недостаток: он совершенно не поддавался контролю. Эта черта рано или поздно проявлялась в каждом из потомков его прадеда, Гастингса, величайшего мизантропа всех времен. На ипподроме, где он выигрывал такие престижные скачки, как Бельмонт Стейкс 1896 года, Гастингс намеренно таранил и старался покалечить своих соперников. А вне трека он калечил одного конюха за другим. «Он так до самой смерти и остался непокоренным и нелюбимым, – писал Питер Чью в журнале “Американ Херитедж”, – он оставил след, в буквальном и фигуральном смыслах, в памяти многих работников конюшни». Гастингс передал свою резвость и свою зловредность собственному отпрыску, Справедливости, который, в свою очередь, передал этот набор своему несравненному сыну – Военному Кораблю. Этот рыжий красавец участвовал в скачках в 1919 и 1920 годах. За всю свою карьеру он выиграл около ста забегов и установил множество рекордов в скорости. Военный Корабль проиграл только один раз в жизни – коню, которого по странному совпадению звали Огорчение. Это поражение до сих пор считается самым шокирующим в истории конного спорта^[1]. Самый резвый скакун в истории, Военный Корабль стал впоследствии еще и одним из самых плодовитых производителей. Он подарил миру конного спорта прекрасных, но яростно-своенравных отпрысков^{80}.